Глава 10. Демьян

Мы с ней были как двое подростков, которые прячутся от родителей. Только вот в роли родителей у нас выступала вся больница: ординаторы с вечным любопытством, медсёстры с их острыми языками и слухи, разлетающиеся по коридорам со скоростью света.

Я не настаивал и не торопил. Принял её осторожность, её правила. Для меня главным было одно — чтобы рядом со мной ей было спокойно. Чтобы ни одна тень прошлого не нарушила тот хрупкий баланс, к которому она так долго шла. Всё остальное могло подождать.

Наши поездки за город не были случайными. Я понимал: животные умеют лечить то, до чего не дотянется ни один врач. Они не задают вопросов, не смотрят с жалостью, не требуют объяснений. Просто дарят тепло. Если бы я мог взять скальпель и вырезать всё, что причиняло ей боль, сделал бы это не раздумывая. Но здесь хирургия была бессильна. И тогда я выбрал иной путь — самый простой, самый честный: показать ей мир, в котором ещё есть место доверию и радости.

И это сработало. Я видел, как постепенно исчезает застывшая в ней холодность, как улыбка перестаёт быть редкой случайностью и становится частью её. Она оживала. С каждой встречей, с каждой прогулкой, с каждой поездкой — она возвращала себе жизнь. И я радовался вместе с ней, понимая: именно рядом со мной она позволила себе снова улыбаться.

Но её рассказ не отпускал. Он жил во мне, царапал изнутри, поднимал волну тёмной, вязкой ярости. На тех, кто это сделал. На тех, кто заставил её молчать. Я не собирался оставлять всё как есть. Я найду их. Сначала найду, а потом сделаю так, чтобы они пожалели, что вообще родились. Возможно — с особой жестокостью.

Мне было катастрофически мало наших встреч. Мало тех минут между сменами, когда удавалось выскользнуть из ординаторской вместе, пройтись по коридору и обменяться парой слов, которые для постороннего уха ничего не значили, но для нас были целым миром. Мало украденных поцелуев в тишине пустого коридора, когда мы оба замирали от страха, что кто-то вдруг выйдет из-за угла. Мало коротких переписок перед сном, в которых хотелось написать в сто раз больше, чем позволяли обстоятельства.

А иногда… иногда становилось прямо физически больно. Видеть её за столом в ординаторской среди остальных — спокойную, собранную, чуть отстранённую — и не иметь права просто протянуть руку, коснуться её щеки, положить ладонь поверх её ладони. Быть рядом не тайком, не в полумраке, а открыто, по-настоящему.

Каждая минута с ней была для меня словно глоток воды в пустыне. И чем сильнее я в это втягивался, тем яснее понимал: назад дороги уже не будет.

Из всей больницы только один человек знал о нас. Конечно же, Тёма. И, как водится, он не упускал ни одной возможности уколоть меня своим вечным ехидством.

— Ну что, Дёма, покорил сердце нашей королевы хирургии? — с прищуром протянул Артём, ввалившись в мой кабинет с неизменной чашкой кофе и довольной физиономией. — Считай, всю больницу обскакал.

Я даже не поднял головы от бумаг.

— Тёма, иди в задницу.

Он расхохотался, сделал неторопливый глоток и развалился в кресле напротив так, будто это его кабинет, а не мой.

— Узнаю своего друга, — заметил он с ленивым удовлетворением. — Когда доволен, всегда шлёт в задницу. Значит, дела идут хорошо.

Я только тяжело выдохнул. Спорить не имело смысла: он знал меня слишком хорошо, лучше, чем я сам. Читал с полувзгляда, с полуслова, а иногда и вовсе без слов.

— Ладно, — сказал он спустя минуту и поднялся, собираясь уходить. — Один вопрос задам — и исчезаю.

Я бросил на него короткий взгляд из-под бровей.

— Давай.

Он задержался в проёме, прищурился и спросил:

— Ты счастлив?

Я на секунду замер, потом краешком губ усмехнулся. Не с насмешкой, не с бравадой — по-настоящему. Так, как давно не умел.

— Как никогда.

Артём кивнул, хмыкнул и, как всегда, не удержался от заключительной шпильки:

— Чёрт, даже завидно. Но ты, главное, не раскисни от любви, а то, кто у нас будет управлять этим зверинцем?

И ушёл, оставив за собой запах кофе и лёгкое эхо смеха.

А я остался один на один со своими мыслями. Уже несколько дней я ждал её ответа. Предложение переехать не возникло просто так — я носил его в голове, словно сложную операцию, которую прокручиваешь в деталях до того, как взять скальпель в руки. Варианты, слова, интонации — всё я мысленно перебирал, выверял. Возможно, я тороплюсь. Возможно, слишком рано. Но я больше не мог мириться с тем, что она остаётся где-то на расстоянии. Я хотел, чтобы она была рядом всегда. В поле моего зрения. В моём доме. В моей жизни.

И, к счастью, она не стала мучить меня тишиной и паузами. Она согласилась. Сказала это так просто, так буднично, будто речь шла не о важнейшем решении в нашей жизни, а о какой-то мелочи. Пришла в кабинет, официальная, с этим её привычным «Демьян Олегович». А потом, где-то между поцелуями и смехом, будто между делом, сказала:

— Я согласна к тебе переехать.

И чуть выдержав паузу добавила:

— Я люблю тебя.

Вот что ещё мужику для счастья надо? Простое «люблю» — а я готов был свернуть горы. Серьёзно. В тот момент мне казалось, что у меня выросли крылья, и ничто в этом мире не сможет меня остановить.

С переездом мы не стали затягивать. В пятницу после работы я заехал за ней и её вещами. Ещё накануне я всё подготовил: освободил половину гардеробной, расчистил полки в ванной для всей женской алхимии, без которой они жить не умеют, положил второй комплект полотенец. Хотел, чтобы она вошла и сразу почувствовала — это её дом. Наш дом.

Я даже мысленно прикинул, сколько раз придётся смотаться туда-обратно, пока перевезём всё. Но Алёна снова умудрилась удивить. Неприятно. Вся её жизнь уместилась в один большой чемодан, пару спортивных сумок и несколько коробок.

Я затормозил, недоверчиво посмотрел и спросил:

— Это точно всё? Или ты просто на пару недель вещей взяла?

Она спокойно ответила:

— Да. Это всё.

Я попытался разрядить воздух шуткой:

— Подожди… а как же куча платьев? Туфли по фазе луны? Щипцы для ресниц под каждый праздник? Фен, у которого больше насадок, чем у моего перфоратора?

Она только пожала плечами:

— Мне этого достаточно.

Я коротко кивнул и уложил всё в машину буквально за пару заходов. Мельком оглядел её район — старые дома, облупившиеся фасады, выцветшие стены. Всё вокруг выглядело уставшим и опустевшим.

И в тот момент я подумал о ней. О том, что слишком долго она жила в этом сером, безликом месте, которое не давало ни тепла, ни опоры. А ведь она заслуживает другого. Заслуживает дом, где будет свет, уют и уверенность в завтрашнем дне.

И я точно знал: теперь всё будет иначе. Теперь у неё есть я.

Пока она раскладывала вещи, я готовил ужин. Ничего сложного, ничего вычурного — курица в сливках и рис на гарнир. Простая еда, но я хотел, чтобы она была вкусной, домашней, нашей. В ванной её щётка уже стояла рядом с моей, на полочке аккуратно выстроились шампунь, кондиционер и гель для душа. И никакой таблицы Менделеева из десятка тюбиков и баночек, как я себе представлял. В гардеробной её вещей оказалось так мало, что даже половины освобождённого места она не заняла. Но я уже мысленно прикидывал, как исправить этот недочёт — у любой женщины должно быть больше. И я был не против этого «больше», наоборот.

Я сосредоточился на соусе, а потом услышал тихие шаги. Повернулся — и едва не выронил лопатку. В кухню вошла Алёна: футболка, шорты… и пушистые сапожки с длинными ушами зайца.

Я не выдержал, хмыкнул:

— Алёна… это что? — кивнул на ушастое безобразие

Она посмотрела на меня абсолютно серьёзно, будто мы обсуждали рабочий протокол:

— Это тепло и мягко.

— У нас, если что, тёплые полы. Везде, — парировал я. — Гордость инженерной мысли. Немцы плачут, японцы завидуют. А ты — в тапках с зайцем.

Она пожала плечами, как будто эта реакция была у неё заготовлена на все случаи жизни. Спокойная, невозмутимая — и от этого ещё более очаровательная.

Остаток вечера прошёл удивительно тихо, почти по-семейному. Мы поужинали, вместе прибрали кухню, а потом устроились в гостиной и решили включить какую-то комедию. Но это было что угодно, только не комедия: шутки ниже плинтуса, сюжет дырявый, актёры будто собрались по объявлению «ищем любителей халявного кофе». Минут через двадцать этого «шедевра» я уже собирался выключить телевизор, потому что Алёна начала клевать носом прямо на диване, при этом упрямо морщась, словно пыталась досмотреть хотя бы до первой удачной сцены.

— Ну вот, — пробормотал я, сдвигая брови. — Тебе, видимо, настолько весело, что ты решила поспать.

Она что-то невнятно буркнула в ответ и снова уткнулась щекой в подушку. Решение было принято мгновенно — отправляться спать. Я заскочил в душ, на всё про всё ушло минут пять, ну может семь. Не торопился: думал, что она просто полежит и дождётся. Всё-таки первый вечер в новой квартире — символично.

Но в спальне меня встретила тишина. Такая густая, вязкая, как в библиотеке под утро. Алёна уже мирно спала, закутавшись в одеяло по самую шею, словно её кто-то успел подморозить. На лице — покой и что-то почти детское, доверчивое. Вот это у неё талант — вырубаться здесь и сейчас. Без лишних слов, без ритуалов, просто: бац — и нет человека.

Я остановился у кровати, смотрел на неё пару секунд, почти ревнуя ко сну. Хотелось взять и разбудить, только чтобы услышать ещё хоть пару её слов, поймать взгляд. Но потом я тихо выдохнул, забрался под одеяло рядом, осторожно обнял за плечи. Не так, чтобы потревожить, а лишь чтобы чувствовать её тепло.

И именно в этот момент понял простую вещь: мне не нужно ничего громкого, никаких заранее придуманных сценариев. Всё, что я когда-либо искал, сейчас спало рядом со мной, дышало ровно, утыкалось носом в подушку и грело меня сильнее любого одеяла.

Первое рабочее пробуждение оказалось на редкость тяжёлым. В выходные Алёна встала сама — отсыпалась, была бодрая и почти лёгкая на подъём. Но в будний день её организм категорически отказался вставать по первому зову. Я же, как обычно, поднялся рано: чай заварен, кофемашина уже наполнила кухню ароматом, на плите булькала каша — полноценный завтрак готовился.

А вот миссия «разбуди Златогорову» превратилась в настоящий квест. Сначала я пробовал по-хорошему: тихо позвал, осторожно коснулся плеча. В ответ — ворчание и попытка закопаться под подушки, словно под броню. Попытка номер два — приподнять одеяло, пошутить. В ответ — ещё громче «м-м-м» и полный игнор.

Пришлось прибегнуть к тяжёлой артиллерии: пригрозил, что увезу её прямо так — неумытую, не расчёсанную и в тапках с зайцами. Бессовестный шантаж, но другого выхода не было. Сработало. Алёна фыркнула, буркнула что-то невнятное и нехотя поплелась в ванную.На кухне состоялся второй раунд.

— Я столько не съем, — упрямо заявила она, глядя на тарелку каши, как будто там лежал не завтрак, а строительный раствор.

— Там всего пара ложек, — спокойно возразил я. — Давай так: ложку в руку и — за себя, за меня, можешь даже за Артёма. Пока я одеваюсь, ты ищешь дно у тарелки.

И, не дожидаясь возражений, ушёл в спальню.Когда вернулся минут через десять, тарелка была пустая. Я только выдохнул тихо, почти с облегчением. Ну хоть до обеда буду уверен, что она не рухнет в голодный обморок где-нибудь между приёмным и операционной.Выехали мы вовремя, и я уже отметил про себя маленькую победу. Но за квартал до больницы Алёна вдруг сказала:

— Дёма, останови тут. Я выйду.

— Что? Зачем? — удивился я.

— Не хочу, чтобы нас видели вместе.Я замолчал, пару секунд смотрел на неё, потом кивнул. Разумно. Но всё же не удержался:

— Алён… ты понимаешь, что рано или поздно придётся?

Она кивнула в ответ, голос её был мягкий, почти виноватый:

— Понимаю. Но, пожалуйста… не сейчас.Она вышла и быстро зашагала к больнице, а я остался сидеть в машине, следя за её фигурой. И подумал только одно: «Ну что ж… подождём».