52

Полина

Стискиваю подрагивающими пальцами толстую ножку букета нежно-розовых пионов. Делаю медленный глубокий вдох. Смаргиваю набежавшие слезы.

— Дыши-дыши, принцесса Аравина, — шепчет Саульская, в который раз поправляя мне фату. — Подпишешься под Тихомировой, тогда и поплачешь. А пока держись. Немного осталось.

— Тетя Юля… — выдыхаю с теми самыми плаксивыми нотками, которых стараюсь не допустить.

Пробивают ведь ее слова до дрожи. Тетя Наташа и тетя Полина всхлипывают без какой-либо утайки.

— Ну-ка, собрались, — командует Саульская. — Развели тут сырость! Невесту мне портите.

— Да… Не дело сейчас плакать, — обмахивается ладонями мама. — Прекрасный день! Пусть запомнится… Ой, не могу, — в последний момент, не договорив, бросается наша стальная волчица меня обнимать. — Родная моя… Взрослая… Красивая… Сильная… — слова из сердца выходят, чувствую. Проносятся в памяти самые обыденные, но такие радостные моменты из детства. Ценила все, что дали и раньше, а, став мамой, развернула глубокое содержание на полную. — Будь счастлива, доченька! Цени, береги и приумножай!

— Обязательно, — шепчу, как клятву.

Сжимаем друг друга в объятиях и на долгое мгновение застываем.

— Прости за все нервы… — выдыхаю чуть позже.

— Глупости, — отмахивается мамочка. Целует несколько раз в щеку, висок, волосы. — Все, пора идти! А то наши мужчины там, наверное, уже нервничают.

Киваю. Прикрываю веки. Вздыхаю. И, наконец, расправляю плечи.

— О, молодец, принцесса! — восклицает одобрительно Саульская. — В таком платье, да за такого мужчину только так и идти — гордо, уверенно и красиво!

Детки, словно ангелочки, действуя под руководством тети Наташи с одной стороны и тети Полины с другой, подхватывают тот самый девятиметровый шлейф, из-за которого мы с Мишей сломали не одно копье.

По раскинувшемуся пространству расходится торжественный и трогательный музыкальный проигрыш. Синхронно этому по моей спине сбегает волна мурашек. Я снова выразительно вздыхаю и, принимая команду, начинаю двигаться.

Ноги дрожат, когда ступаю по красной ковровой дорожке. Но я сохраняю важный вид. До тех пор, пока не встречаюсь взглядом с Мишей. Сердце, словно молнией разит. И, казалось бы, виделись утром, все было хорошо — причин для волнения быть не должно. А меня вдруг перетряхивает, только сейчас полностью погружаюсь в происходящее.

Это наша свадьба. Через пару минут я стану Тихомировой. Буду женой Непобедимого.

Он ждет меня. Он держит на руках нашего сына. Он смотрит на меня так, как я и мечтала, будто я — это весь его мир.

Отвечаю тем же. Для меня ведь так всегда и было. Как бы далеко мы не находились, какие бы пропасти между нами не растягивались, какими бы сложными ни казались наши отношения — Михаил Тихомиров всегда был в моем сердце.

Мне не нужно прикладывать усилия, чтобы двигаться. Он своим взглядом так манит, что я не имею права сбиться с такта. Пусть неторопливо и чересчур величественно, однако лечу к Мише навстречу. Как говорит дядя Рома, характер не сломить, но местами прогнуть можно. Было бы ради кого… У меня есть.

Не замечаю ни многозначительных вспышек фотокамер, ни непрерывной видеосъемки, ни каких-либо выкриков со стороны гостей. Моя душа поет свою песню и перекликается она только с Непобедимым. Достигнув конца пути, практически сразу же попадаю в его объятия. Егорка, оказавшись в плену наших тел, никакого беспокойства и недовольства не оказывает. Притихает, что я тоже считаю знаковым.

Мы так долго к этому шли!

— Ты очень красивая, — выдыхает Тихомиров мне на ухо, со свойственной его голосу хрипотой.

У меня не просто голова кружится. Кажется, что мир вертится стремительней. Хочется, чтобы и церемония так же быстро промелькнула. Чтобы свершилось уже. Чтобы вот так втроем неразделимо и навсегда.

Впрочем, на торжественной речи представителя российского консульства, который и регистрирует наш брак, я фокусируюсь с трудом. Сжимая крепкую и горячую ладонь Миши, витаю в своих воздушных облаках.

— Некоторые возможности предоставляются нам только раз в жизни, — рассуждает регистратор каким-то таинственным тоном, вынуждая в некоторых моментах все же прислушиваться. — Однако, случаются и повторы великих событий. Второй раз мне выпадает честь регистрировать семью великого чемпиона Тихомирова. Второй раз эту семью формируют сразу три человека, что дает лишнее подтверждение тому, что наши мировые спортсмены — быстрые, ловкие и целеустремленные, а их нежные избранницы — не менее сильные и прекрасные, — мужчина улыбается, а я заливаюсь смущенным жаром. Краснеет и Миша, когда следует чересчур восторженное объявление: — А я ведь помню тебя Медвежонком! Бомба!

Со стороны гостей сыплются смешки, да и я не могу сдержаться. Игнорируя красноречивое недовольство Непобедимого, заливаюсь хохотом.

— Полина Аравина, — шикает сбоку мама в попытках меня образумить, как когда-то на утренниках.

— Собственно, можно так же быстро, по-спортивному кончать с этим официозом? — лениво возмущается Саульский. — Аравина должна стать Тихомировой в течение минуты, иначе моя душа не выдержит.

— Рома… — шипит тетя Юля, но нотки веселья ей скрыть не удается.

— Я долго молчал, — оправдывается тот отнюдь не извиняющимся тоном.

Благо у представителя консульства чувство юмора тоже оказывается отменным. Не зря ведь наш человек. Он сначала вместе со всеми смеется, а потом и вовсе выдает:

— Кончая с официозом, перевожу Полину Егоровну Аравину под стяг Тихомировых!

— Это все? — выдыхаю немного шокировано. — Тихомирова?

— Тихомирова! — подтверждает седовласый регистратор-юморист.

Следом за ним это уже скандируют все гости. Егорка, явно получив от кого-то вольную, просится на землю и тотчас удирает. А Миша подтягивает меня к себе за мгновение до громкого папиного выкрика:

— Горько!

Сталкиваемся в этом новом статусе и совсем другими эмоциями разбиваемся. Намного больше их и таких разных, оттенками неизведанными окутывают и сотрясают души. Миша, как всегда, жестко сдавливает мой затылок, но губами действует крайне нежно. Он ведь тоже потерян в этих новых эмоциях.

Муж и жена. Семья. Навсегда.

Дождались.

Только, когда разъединяемся, оцениваю «свой замок». Это, конечно, совсем не то, о чем я мечтала. Однако, сейчас я задыхаюсь от раскинувшейся вокруг нас красоты. Правильно тетя Юля заметила — парк каменных скульптур. Детвора разбежалась вместе с Егоркой, и теперь мой девятиметровый шлейф подрывает ветром. Раздувает огромным белоснежным покрывалом над головами гостей.

— Все-таки классная штука этот шлейф, а? — заключает дядя Андрей. — Прям ковер-самолет!

Естественно, замечание вызывает у гостей хохот. Смеемся и мы с Мишей.

— Куда полетим? — спрашивает он.

— В небо, Непобедимый!

Он снова прижимает к себе. Касается лицом моего лица. Я прикрываю счастливо глаза и лащусь об него, словно разомлевшая от любви кошка.

— А вообще, я подумала… Своим новым сознанием Тихомировой подумала! Повышаю ставку. Мира мало! С тобой, Мишенька, хоть на Луну, — шепчу, чтобы только ему было слышно.

Ждать чего-нибудь такого же сладкого от Непобедимого, конечно же, бессмысленно. Но мне и не надо. Достаточного того, как меняется его взгляд. А уж, когда он выдыхает:

— Я люблю тебя, Полина Тихомирова.

Улетаю вместе со шлейфом. Ну и его за собой увлекаю:

— И я тебя люблю, Михаил Тихомиров, — выдаю тихо, но не менее эмоционально. Договорились ведь — на Луну. Зажмуриваясь, прижимаюсь еще крепче. — Миша-Миша, — вздыхаю, не сдержавшись.

Его это обращение почему-то всегда веселит. И сейчас не исключение.

— Полина-Полина, — отражает с той покровительственной насмешкой, которая у меня вызывает мурашки.

Плечи, грудь, спину ими обсыпает. Непобедимый замечает. Вижу, как меняется его взгляд. Становится еще на несколько оттенков темнее и в тоже время горячее. Таю под ним, как то самое мороженое, которым он всегда меня закармливал.

Застолье в сравнении с торжественной частью проходит скромнее. На террасе виллы Тихомировых. Я сижу у Миши на руках, потому что места не хватает, и второй раз за свое пребывание в Майами радуюсь тому, что «понаехавших» так много.

— Тебе удобно? — спрашиваю в какой-то момент.

Миша встречает этот вопрос таким взглядом, что мне жарко становится.

— А тебе?

— В меня что-то упирается, — выдыхаю ему на ухо и незаметно ерзаю. — Но в целом нормально. Не мешает.

Непобедимый на мой откровенный флирт вербально не реагирует. А вот физически… Притягивает меня ближе и, забивая на толпу родственников и близких, страстно целует. Мне даже неловко становится, когда осознаю, как это выглядит со стороны. Хотя гости нас, конечно же, поддерживают хлопками, выкриками и улюлюканьем.

Я так горю, кажется, ничего от меня не останется, а Миша целует и целует, накаляя градус напряжение до невообразимых высот. Вот всегда он был скуп на слова и щедр на действия.

— Наказываешь за провокацию? — шепчу, не успев отдышаться.

И, раззадоренная, прикусываю мочку его уха. Довольно наблюдаю, как на его коже выступает дрожь.

— Почему наказываю? Напротив, поощряю, — выдает, как ни в чем не бывало.

— Даже так! М-м-м… Миша-Миша, — вздыхая, не могу перестать улыбаться.

— Такое ощущение, что консулу речь ты писала, — доносится до нас басовитый голос Расула Муртазановича — мужа Мишиной бабули.

И обращается он, конечно же, к ней.

— Прям писать не писала… Но! Без меня не обошлось. Пришлось напомнить ему события двадцать первого года!

— О-о-о, — стонет тетя Полина раздосадовано, пристыженно и вместе с тем как-то необыкновенно счастливо. Впрочем, ничего удивительного. Ведь вспоминают все именно их с дядей Тимуром свадьбу. — А я-то думаю!

— И я там был! — выпаливает под общий аккомпанемент папа. — Все помню!

— Ой, да! — подключается мама. — Вот на этом берегу… Там стояла арка… Мишка такой маленький, красивый — в белом смокинге с черной бабочкой!

— Кажется, нам пора, — объявляет Непобедимый и тут же встает. Как-то так ловко меня перекидывает. Без заминок уже выносит из-за стола. — Всем спасибо. И спокойной ночи.

— А вам неспокойной! — выкрикивает Саульская. — Давайте там сестричку Егорке забабахайте! Мы за ним пока приглядим.

— Мурка, — в коротком оклике дяди Ромы столько веса. — Вот куда ты, мурка… — вздыхает в конце, оставляя фразу оборванной. — Без нас разберутся.

— Да? — восклицает та. — А что ж ты не придерживался этой теории, когда вызывал Непобедимого во Владивосток?!

— Юля, ша, — затыкает ласково и грозно.

Как всегда, в общем. А у меня отвисает челюсть. Да и у остальных та же неоднозначная реакция стынет на лицах.

— Дядя Рома! — верещу я.

Пытаюсь соскочить с Мишиных рук, но он, рассмеявшись, совершает резкий поворот. Раскручивает меня до головокружения, а потом быстро взбегает по ступенькам в дом.

Шлейф от платья отстегнули еще в замке, сразу после длительной фотосессии, которая для Тихомирова стала наибольшим испытанием. И теперь ничто не мешает ему донести меня до спальни, прежде чем я успеваю опомниться.

— Это правда? — выпаливаю, когда уже на кровать опускает.

Миша не отвечает. Провернув меня, бесцеремонно расстегивает платье. Да так ловко, словно перед этим именно на этой модели для него кто-то инструктаж проводил. Лишь выдыхаю шумно, когда оказываюсь голой по пояс. Рывок — и вовсе задыхаюсь. Потому что Тихомиров ставит меня на колени и стягивает дорогущее дизайнерского платье, которое за два с половиной года грозило превратиться в раритет.

— Порвешь же… — шепчу машинально.

— Извини, — выдыхает мне в затылок, вызывая бешеный полк мурашек. Стону, пока не прижимается губами. Тогда замирая, цепенею от яркой вспышки такого простого удовольствия. — Все, убрал твое платье. Расслабляйся.

— Легко сказать… Я уже, как оголенный провод…

— Значит, будем разряжать, — бормочет так близко, что у меня волоски на коже дыбом встают.

Слышу шорохи, когда он скидывает свою одежду. Почему-то эти звуки сейчас воспринимаются чересчур остро. То и дело вздрагиваю. А уж когда Миша прижимается голой кожей, протяжно стону. Меня накрывает его силой, запахом и каким-то подавляющим стремлением доминировать. Он все делает сам — возбуждает, ласкает, распаляет до необходимой кондиции. Я лишь дрожу и постанываю, изнывая от предвкушения того момента, когда наши тела, наконец, сольются.

Не остается не единого сантиметра плоти на моей спине, ягодицах и между ног, где бы ни прикоснулись его губы и язык. Но, прежде чем войти, Миша все же переворачивает меня и укладывает на спину. Терзает взглядом, а после и ртом… Жестковатыми поцелуями по груди доводит практически до исступления. Я уже скулю и что-то нечленораздельно мычу. А когда толкается и заполняет собой, моментально взрываюсь.

— Все? — выдыхает хрипло, но двигаться не прекращает.

Под моими веками дрожит какое-то неестественное свечение. По коже носятся искрящие всполохи. Мне жарко до ужаса. Но я трясусь. И с какой-то одержимостью бесконечно шепчу:

— Я очень тебя люблю… Люблю… Очень-очень… Люблю… Миша…

— Продолжай, — сам подстегивает, едва мне удается, закусив губы, замолчать.

И я продолжаю.

Движения Миши становятся жестче и размашистее. Он трахает меня так, как ему самому нравится. И при этом не сводит взгляда с моего лица. Топит своей любовью. Как я раньше могла это списывать на страсть? Глупая, слишком неопытной была. А учиться не стремилась. Слышала только себя. Вот же его сердце без слов говорит! Это гораздо сильнее всех признаний в мире.

Он любит меня. Любит давно. Возможно, дольше меня самой… А я даже не понимаю, как так получилось. Да и неважно теперь.

— Миша… Я теперь с тобой навсегда, — выдыхаю порывисто, едва мой Непобедимый достигает своего пика удовольствия.

Прижимаю к себе изо всех сил, и плевать на то, что мокрый и тяжелый. Мне в это мгновение так хорошо, что кажется, лучше уже и быть не может.

— Конечно, навсегда, — заключает Миша твердо. — Тихомирова же. Моя. Моя женщина.

— Ох, Миша-Миша…

— Полина-Полина…