Глава 11

Нелли

— Андрей Владимирович? Здравствуйте. Не думала вас здесь встретить. — Я напоследок провожу по волосам болтающей со мной малышки пальцами и, не глядя на Казака, встаю с пола.

— Папа, папочка! — захлёбывается восторгом Мишель. Я могла бы соврать, что не поняла, с кем болтаю, но зачем? У неё довольно редкое имя. А я не сделала ничего плохого, что могло бы хоть как-то объяснить неприкрытую грубость её отца. Вон, стоит, только дым из ушей не валит.

— Привет, моя хорошая.

— Привет!

Ладно… Вынуждена признать: может, Казак и мудак, но свою дочь он, похоже, действительно нежно любит. А та — его. Малышку даже расспрашивать ни о чём не пришлось. Непосредственная и общительная, она сама принялась болтать о своей жизни. И пусть Мишель рассказала не так уж много (в основном наш разговор вращался вокруг реабилитационного центра), но и этого хватило, чтобы в моей голове сложилась общая картинка. За что ей большое спасибо, ведь сама бы я ни за что не стала её пытать, понимая, какую это может вызвать реакцию у Казака.

Что меня удивило, так это жизнерадостность девочки. Почему-то когда речь заходит о детях с таким вот диагнозом, их непременно представляешь угрюмыми и несчастными. Мишель совсем не такая… И у меня нет сомнений, чья это заслуга.

— А у нас журналисты, представляешь?! Они хотят про нас написать. Меня даже сфотографировали, потому что Нелли сказала, что я ужасно модная. А у них журнал о моде и всё такое. Может быть, меня даже возьмут на обложку! Как взаправдашнюю модель.

У меня отъезжает челюсть. Вот это да! Девчонке палец в рот не клади, оказывается.

— Эм… Я этого не обещала, — мягко возвращаю Мишель в действительность.

— Ну… мало ли. Папа говорит, что мечтать нужно масштабно. Правда, папочка? Ты же так говоришь?

Казак обжигает меня злющим взглядом.

— Угу. Так и есть. Мы ненадолго отойдём.

Резкий взмах руки, очевидно, намекает, что я должна пойти с ним. Мне бы разозлиться на то, что Андрей мне, как собаке, жестами отдаёт команды. Я и злюсь… Но эта злость, как ни странно, становится катализатором для совсем других чувств, что пробуждаются во мне в его присутствии. Низ живота наполняется жаром, этот жар сочится из пор, перекидывается на кожу, делая её необычно чувствительной. Я на короткий миг зажмуриваясь, улыбаюсь с интересом наблюдающим за нами людям и обречённо шагаю вслед за Казаком, не желая усугублять своё и без того незавидное положение. Андрей проходит по коридору, сворачивает за угол, где располагается что-то вроде закутка ожидания, и останавливается у окна.

— Я предупреждал не втягивать в это Мишель?

— Я не втягивала.

— Ну да. А про обложку ты ей для чего наплела? Чтобы она на радостях выложила всё, что ты захочешь услышать?

— Я вообще ничего не говорила ей про обложку.

Казак оборачивается:

— Хочешь сказать, она это придумала?

— Да! Именно это я ей и сказала минуту назад. У тебя что-то со слухом?

Андрей просовывает руки в карманы. Сощурившись, перекатывается с пятки на носок. Циничная улыбка тянет вверх правый уголок его губ. А я ведь до сих пор их вкус помню…

— Я должен поверить, что ты ничего обо мне не вынюхивала?

Прячу руку за спиной, до боли вжимаясь ногтями в кожу. В свою… А ведь как хочется в него вцепиться!

— Мы говорили о центре. Мишель здесь всё мне показывала. Знакомила с докторами, реабилитологами и детишками. Она, кажется, всё и про всех знает. К тому же ты, наверное, забыл о цели всего этого мероприятия.

— И какая же у этого мероприятия цель?

— Поправить выше реноме, сэр! Так что не переживайте, вашим грязным тайнам абсолютно ничего не угрожает.

— Об этом я переживаю меньше всего. — Казак сощуривается. — Но если ты впутаешь мою дочь…

— Ты что, не слышишь? — я в отчаянии его перебиваю. — Она сама подошла к съёмочной группе. Познакомилась с нами, стала болтать. Мишель очень коммуникабельный ребёнок. Ей всё интересно! Мне что, нужно было её отшить? А, может, вообще послать куда подальше?

— Кстати, о съёмках. Я, кажется, отдельно подчеркнул, что запрещаю использовать её фото.

— Почему? Я некрасивая, да? Я уродина!

Вдох умирает у меня в груди. Я закашливаюсь. На глазах выступают слёзы. Оборачиваюсь к девочке, выглядывающей из-за угла. Нужно было догадаться, что она непременно пойдёт за нами. Но я не подумала об этом сразу, и теперь, видимо, виновата ещё и в этом!

— Ты опять за своё? Выдумаешь тоже! — возмущается Андрей, шагая навстречу дочери. Я трусливо отступаю, давая ему пройти.

— Тогда почему мои фотографии нельзя напечатать? — губки девочки дрожат, слёзы заполняют раскосые глаза и повисают на длинных-предлинных ресницах. — Ты меня стесняешься!

— Да что ж такое-то?! Ты откуда взяла этот бред? Ну-ка выбрось его из головы.

— А вот и не выброшу… — Мишель упрямо глядит на отца. А мне лишь остаётся удивляться тому, насколько она смышленая.

— Мишка, я же сто раз тебе говорил, что ты самая-самая красивая. Было дело?

— Было. Но если так, почему моё фото нельзя напечатать в журнале?

— Потому что это небезопасно. Понимаешь, не все люди хорошие, — короткий взгляд на меня. Непрозрачный такой намёк, м-да. Который, впрочем, Мишель пропускает мимо ушей. — Вдруг они тебя увидят и захотят…

— Обидеть? – трогательно шмыгает носом малышка.

— Да мало ли что им взбредёт в голову!

А ведь он прав! Народ у нас и впрямь не самый лучший. Могут и в комментариях гадостей написать, я ведь очень хорошо знаю, как это работает. Я в этом не один год варюсь. Людям только дай повод позлословить да покритиковать. А тут ещё такая благодатная почва…

— Знаешь, Мишка, папа прав, — игнорирую удивлённый взгляд Казака и тоже подхожу к девочке. — Вот скажи, у тебя, наверное, есть кумир? Звезда, которая тебе нравится?

— Есть, а это тут при чём? — хмурит брови малышка.

— При том, что для тебя эта звезда идеальная. Правда?

— Билли Айлиш?! Конечно! Ты как спросишь!

Невольно я улыбаюсь. Мишка — это просто какое-то чудо. Ловлю себя на том, что мне безумно хочется её обнять. Или погладить по фарфоровой щёчке. Но, конечно же, я ничего подобного себе не позволяю. Лишь тяну:

— Во-о-от. Но если открыть комментарии к абсолютно любой её фотографии в соцсетях, можно увидеть кучу негатива. Люди любят писать всякие гадости, ты замечала?

Мишка испытывающе на меня глядит, будто подвох выискивает. Потом тяжело вздыхает и, соглашаясь, обречённо кивает светленькой головой. Кажется, она действительно поняла, куда я клоню.

— Думаю, твой папа переживает о том, как ты справишься, если о тебе какой-нибудь человек напишет плохо. Это может причинить тебе боль, понимаешь?

Снова кивок.

— Про папу тоже много всяких гадостей писали.

— Эм… вот как?

— Угу! Когда в одном журнале напечатали, что он отобрал меня у мамочки.

Мои щёки заливает румянцем. Вот же чёрт! Как я в это вляпалась? Что сказать, чтобы не выглядеть полной дурой?

— Разве я не запретил тебе читать эти бредни?!

— А зачем они врут?! — топает ногой Мишка.

— Может быть, они не преследовали такой цели? Знаешь, бывают же недоразумения, — лепечу я. Неубедительно? Возможно! Но в своей статье я всего лишь перенесла на бумагу чужие слова! И вот теперь выходит, что меня одурачили? Или же Наталья говорила правду, которой Мишель не знает? Растерянно смотрю на Андрея. Допустить сейчас хоть на секунду, что я действительно невольно его оболгала, означает… чёрт! Да ничего хорошего не означает, чего уж. Впрочем, я же отсылала ему текст на согласование! Он мог возразить? Мог. Кто виноват, что он этого не сделал? Да и не рано ли я посыпаю голову пеплом? Ситуация такая, что попробуй теперь разберись, кто прав, кто виноват. Я кошусь на часы и трусливо перевожу тему:

— Извините, у нас осталось совсем немного времени, как я понимаю. Мы могли бы продолжить эм… экскурсию? Я хотела ещё побеседовать с кем-нибудь из родителей пациентов центра. А твои, Мишель, фото я пришлю папе. Пусть останутся у вас на память, как ты на это смотришь?

Мишель трясёт головой, выражая своё согласие.

— А можно я помогу вам брать интервью?

— Нет, Миш, у меня полно работы. К тому же ещё Галину Сергеевну нужно проведать в больнице. Узнать, как она. Собирай вещи, надо ехать.

Мишель тяжело вздыхает, но послушно плетётся к кабинету, где оставила свои вещи. Плечи опущены, голова понуро висит… Я закусываю губу, глядя ей вслед.

— Очевидно, я должен тебя поблагодарить.

— Да ладно. Не утруждайся, — невесело усмехаюсь я.

— Только не надо строить из себя жертву. Если бы ты не втянула Мишель в эту историю, из неё не пришлось бы выпутываться.

— Я не собиралась никого и никуда втягивать! Сколько раз ещё повторять? А, ладно! Забудь… Попрощайся за меня с дочкой. Надо здесь поскорей заканчивать.

Я сжимаю руки в кулаки и возвращаюсь в зал. Пара коротких интервью — и работа сделана. Это оказывается проще, чем я думала, — восстанавливать реноме Казака. Даже если бы передо мной не стояло задачи представить его в лучшем свете, ничего, кроме хвалебных од в его адрес, я бы написать не смогла. Так уж вышло, что с кем бы я ни говорила, с родителями ли детей, с персоналом ли, даже с его маленькой дочкой, которую он якобы отобрал у матери, отзывались о нём исключительно хорошо. Моя совесть чиста. Даже привирать ничего не придется.

Где-то через час сворачиваемся. Едем в офис. В этот раз я не хочу приниматься за текст вот так сразу. Даю себе время отстраниться, остыть. Ещё раз всё хорошенько обдумать.

Ближе к вечеру возвращаюсь домой. С тех пор, как из-за меня сорвалась сделка купли-продажи, атмосфера в коммуналке сильно изменилась. Меня возненавидели, кажется, все. Только Симочка с Василием Александровичем не воротят от меня носа. Кажется, они испытали облегчение от мысли, что им никуда не придется съезжать. Как если бы предстоящий переезд пугал их даже больше, чем радовали открывающиеся в связи с этим самым переездом перспективы.

Меня встречает открытая нараспашку дверь. С удивлением прохожу в коридор. Обвожу взглядом бардак в длинном коридоре. Прислонёнными к стене стоят какие-то пеналы и письменный стол, стиралка и деревяное изголовье кровати. А Армен и Никита пытаются вытащить из Дашкиной с сыном комнаты ещё и матрас.

— Что здесь происходит? — удивляюсь я.

— Ха! Вот она! Явилась… — довольная ну просто донельзя Дашка заходит следом за мной в квартиру. — Переезжаю я, вот что! Не сработал твой план. На, выкуси…

— Какой еще план? — с удивлением гляжу на кукиш у своего носа.

— Держать нас тут всех в заложниках! Всё! Баста! Свободу попугаям… Никитка, тащи сюда шкаф… А тот баул с тряпьём оставь на потом. Сначала нужно погрузить громоздкое и тяжёлое. Шкафы, там, диван. Армен, миленький, а это сюда, под стенку пока поставь.

— Ты что, продаёшь комнату? — напрягаюсь я.

— А до тебя только дошло, да?! — глумливо замечает Дашка. — И я продала, и Армен продаёт. И все-все. Вот у тебя житуха-то будет!

— В каком это смысле — все-все?

— В самом прямом. Ты у наших поспрашивай. Пусть тебе расскажут. А мне некогда! У меня у грузчиков почасовая оплата. Никитка, осторожнее, поцарапаешь же!

Холодея от ужаса, я протискиваюсь мимо расставленной мебели. Гляжу на Армена — тот виновато отводит взгляд.

— Только не говори, что ты тоже переезжаешь.

Нет, не верю. Только не влюблённый в меня Армен! Я ведь была уверена, что хоть он никуда не денется, покуда я тут.

— А ты скажи, скажи ей, Арменчик! — подстрекает соседа Дашка.

— Я расширяюсь. Мне деньги нужны на новый киоск.

Моё сердце опускается в пятки.

— Понятно. А где ж ты будешь жить? На съём пойдешь?

— Со мной будет жить! Нам в складчину побольше квартиру дали. Евротрёшку! Плюс ещё доплата на киоск. Очень всё удачно, правда, милый?

Дашка собственнически касается руки соседа, демонстрируя мне свои вновь обретённые права на него. Не то чтобы я не понимала, что она спит и видит, как бы прибрать Армена к рукам… Но то, что он в конце концов поддался — довольно неожиданно. Я рассеянно киваю. А что? Может, у них всё и срастется. Дашка-то неплохая на самом деле. И Армену она подходит намного лучше. Думаю, он и сам это в какой-то момент понял, раз всё у них, в конечном счёте, сложилось.

— Рада за вас.

Впрочем, моя радость за соседей омрачается мыслью о будущем. Казак не дурак. Он не станет выкупать квартиры, не надеясь заполучить их все. А значит… значит, он ни перед чем не остановится, чтобы меня выжить. Я иду к себе, захлопываю дверь и, в ужасе схватившись за голову, сползаю на пол.