Глава 23

Нелли

— Да твою же бабушку! Я ведь просил убраться. Затопить… А тут конь не валялся, — на лице Казака неприкрытая досада, он сбегает по крепенькому крыльцу (явно не так давно отремонтированному) и заглядывает в сарайчик: — Ну хоть дрова есть!

Слушаю его как радио, фоном. Лично у меня всё хорошо. И пусть с залива дует до костей пронизывающий ветер, пусть он бьёт по щекам, превращая морские брызги в острые, впивающиеся в кожу льдинки — даже он не может испортить этот чудесный день, в котором солнце светит. Ну правда, где это видано в наших краях, чтобы солнце — в декабре? Запрокидываю лицо к чистому небу, скулы оглаживает студёной рукой зимы.

— Сейчас позвоню, узнаю, что за фигня…

Участки здесь разбросаны достаточно далеко друг от друга. На километры вокруг — изумительная тишина. Только ветер бушует в кронах вековых елей, и звенят, скованные коркой льда, иголки.

— Да-да, Фёдор Иванович. Уже. Как — в больнице? Почему ничего не сказали? Я бы кого прислал…

— Пойдём в дом, Мишка. Посмотрим, что да как. Ты здесь, наверное, бывала? — улыбаюсь малышке.

— Не-а, — трясёт та головой в смешной шапке-шлеме с помпоном. Я всё боялась, чтобы она не замёрзла, но потом поняла, что экипировка у неё отличная. В такой никакой холод не страшен. — Это очень старый дом…

Я оглядываюсь на Казака, тот отходит к машине, и его голос уносит ветер. Я уже не слышу, что он говорит. Наверное, выпытывает что-то о здоровье того, кто должен был подготовить здесь всё к нашему приезду. Андрею пока не до нас. Он искренне обеспокоен. Теперь, когда я знаю Казака чуть лучше, мне довольно сложно себе объяснить, почему я так его невзлюбила в начале. Беру в охапку связку поленьев, толкаю тяжёлую дверь. Дом окутывает меня своим духом.

— Старый. В нем ещё твой прадедушка жил. Ну, чего стоишь? Пойдём.

Мишка хмурит бровки.

— А там нет приведений? Говорят, в старых домах их тьма.

— Хм… Думаешь? Ну, давай посмотрю.

Захожу внутрь, оглядываюсь. Видно, что порядок здесь всё же поддерживается. На грубо сколоченных полках почти нет пыли. Стол под абажуром накрыт скатертью, разношёрстные стулья вокруг кажутся вполне крепкими. По правую руку — обычная печь. Здесь же, прикреплённая на гвозди, поблескивает кухонная утварь — сковорода, черпак, какие-то кастрюльки. Ступеньки вверх, на небольшую мансарду, подметены. Сгружаю дрова в уголок и выглядываю наружу:

— Никаких приведений. Поможешь мне затопить?

— Затопить? Это как?

— А ты иди сюда. Я тебе покажу.

Мишель наблюдает за мной с восторгом. Я не делала этого очень давно, но руки хорошо помнят, как надо. Открыть поддувало, сложить дрова… Газетки для розжига тут же, лежат стопочкой. Спички отсырели, приходится перевести три штуки, прежде чем удаётся высечь искру. Поджигаю бумагу. Языки пламени нехотя перекидываются на дрова. В доме холодно, и у печи моментально размаривает.

Казак возвращается, обвешанный пакетами из супермаркета, когда дрова уже уютно трещат.

— А вы, смотрю, неплохо справляетесь, — оторопело говорит он. — Сказала бы, что ты и коня на скаку, и в горящую избу, так я бы Иваныча не мучал. — Хмыкает, всё ещё недоверчиво покачивая головой.

— Я и не такое умею, — задираю нос. Андрей улыбается. Наклоняется, чтобы чмокнуть меня в самый кончик. Мишка смущённо хихикает. Она впервые становится свидетелем нашей нежности, ведь до этого Казак никогда не позволял себе подобного при свидетелях. А теперь — вот… Внутри разливается тихое счастье.

Руки у него холоднющие!

— Замёрз?

— Сейчас бы чего-нибудь горячего.

— Обед? Так это я быстро. Воды принеси!

И так всё ладно выходит, будто мы в этом домишке не один год прожили. Он воду приносит, чистит овощи, я шинкую, рублю. Болтаем… Рассказываю о том, что пока его не было, я навестила Симочку и Василия Александровича. А с Ленкой («Библиотекаршей?» — уточняет Андрей. «Да-да!» — киваю я) пообедала в бистро в центре.

— Они с Димкой всё-таки встречаются, — я бросаю быстрый взгляд на Казака, не прекращая нашинковывать капусту.

— Да неужели? — хмурится он. А я до сих пор не могу поверить, что Андрей и впрямь меня ревнует, и ведь смешно — к кому. Кусаю губы, чтобы не заулыбаться, как полная дура. Но, кажется, он замечает что-то такое, от чего сначала хмурится ещё сильней, а потом опять хмыкает. Вероятно, Казак и сам понимает абсурдность ситуации. Он неглупый. Просто ревнивый очень, недоверчивый и… осторожный. Впрочем, это я могу понять. Мы с ним как два потрёпанных жизнью хищника ходим вокруг друг друга… Приглядываемся и принюхиваемся, нарезая круги. Моё — не моё. Здесь нельзя ошибиться.

— Я голодная! Я с-с-страшно голодная! — неуклюже подпрыгивает Мишель. Я как раз зачерпнула ложку и пробую борщ на соль.

— Мишка, смотри не вздумай здесь ничего коснуться. Обожжёшься.

— Я есть хочу!

— На вот, попробуй, достаточно соли? Или ещё? И отойди от печи! Не дай бог наткнёшься.

— Не надо соли!

— А мне? — возмущается Казак. — Я тоже хочу попробовать.

Зачерпываю ложку. Дую. Протягиваю ему. Это совсем уж семейная картина. Я закусываю губу.

— Великолепно. Ничего не надо солить, Мишка права. Давай уже насыпай. Где моя большая ложка? — рычит медведем.

— Капуста ещё твёрдая! — смеясь, возмущаюсь я.

— Ничего. Прожуем. Ну правда есть хочется.

Я современная продвинутая женщина. Я за равноправие, отмену гендерных стереотипов и за прочие прогрессивные новшества, но… Есть что-то необъяснимо щемящее в том, чтобы просто вот так смотреть, как твой мужчина уплетает за обе щеки приготовленную тобою еду. И нахваливает, задумчиво глядя из-под ресниц.

— А теперь гулять! — командует Мишка, отодвигая миску. — Я всё-всё хочу здесь разведать.

Мы собираемся, путаемся в сваленных на стул куртках-перчатках-шапках. Смеёмся. Выкатываемся в зиму из тёплого дома гурьбой. Пока мы возились в доме, ветер неожиданно стих и пошёл снежок, засыпая округу белым.

— Может, завтра на лыжах удастся проехаться.

— И я хочу!

С искривлённой мышечным спазмом ножкой это нереально. Я гляжу на Андрея, гадая, как тот будет выкручиваться. Он вспоминает о санках, и Мишка тут же переключается. Ловко у него выходит. Идём дальше, держа Мишель за обе руки. Иногда она внезапно поджимает ноги. И тогда мы её просто тащим, а она хохочет. Всё время нужно быть начеку, чтобы успеть подхватить. На пути попадается несколько старых домиков. Даже удивительно, как тут ещё не понастроили загородных коттеджей. У одной из таких развалюшек свисают с толстой ветки качели, сделанные из старой покрышки. Мишке обязательно хочется покататься на таком чуде. Она — ребёнок современных детских площадок — такого ещё не видела.

Делаем крюк и возвращаемся по берегу, уже порядком озябнув. Останавливаемся поглядеть на старый покосившийся и прогнивший причал, облепленный птицами. Странно, что не все они улетели на юг.

— Надо возвращаться.

— Я не хочу! Давайте ещё погуляем.

Мишку еле удаётся загнать, сославшись на то, что иначе печка погаснет, и мы все замёрзнем. Зато стоит ей снять свой комбинезон и упасть на диван, как она в одно мгновение вырубается. У меня не слишком богатый опыт в общении с детьми, и это, признаться, меня беспокоит. Но Казак отмахивается, говорит, что всё нормально — она просто набегалась, опьянела от чистого воздуха. Мы подбрасываем дров в печку, поправляем на Мишке привезённое с собой одеяло, а сами забираемся на мансарду. Здесь закономерно жарче, чем внизу. А за окном разыгралась метель. Ветер, будто дав нам погулять, поднимается снова, стоит только вернуться в дом. Окно царапает размашистая еловая лапа, в тусклом свете лампы скользят тени, слышатся тихие вздохи, просьбы… звуки слияния тел. Внизу трещит огонь, скребут под потолком мыши. В печной трубе свистит… И нигде, ни в Милане, ни в Лондоне, ни в Париже я не была такой счастливой, как здесь. Никогда. Ни разу в жизни.

Утром просыпаюсь от холода. В доме тепло до тех пор, пока не гаснет огонь в печи. Казака нет. Я сладко, до хруста в костях, потягиваюсь. Веду носом… М-м-м. Пахнет вкусно. А я проголодалась. Улыбаюсь, надеваю теплый спортивный костюм и толстые шерстяные носки. Спускаюсь по лесенке. Ступени рассохлись — скрипят. И, конечно, Андрей слышит, что я спустилась, но не оборачивается и продолжает что-то жарить на огромной чугунной сковородке.

— М-м-м… — протягиваю я. — Что у нас на завтрак?

— Гренки! С вареньем, — рапортует Мишка, облизывая край банки.

Почему-то вспоминается наше первое утро. Я ведь уже не раз думала о том, как бы всё сложилось, не убеги я. Если бы то наше утро началось с чего-то подобного, возможно, наши отношения уже давно бы вышли на другой уровень.

Обнимаю Андрея со спины, целую в колючий подбородок и отхожу, чтобы умыться. Чувствую, как он смотрит мне в спину. Снова задумчиво.

Кофе в турке, поджаренный хлеб в яйце, малиновое варенье… Не знаю, что может быть лучше. Печалит то, что здесь нельзя остаться навечно. Чтобы об этом не думать, утыкаюсь в телефон. В телефоне письмо. Неожиданно… Аж из нью-йоркского офиса. Почему-то мне страшно его открывать. Да и вообще — какого чёрта? У всех, даже в Нью-Йорке, сейчас выходные.

— Ну, какие планы на день? — интересуюсь я, откладывая телефон в сторону.

— Я бы на лыжах прошёлся. Но они только одни.

— И ладно. Я не умею ходить на лыжах. Мы покатаемся с Мишкой на санках. Правда, Мишель? Отпустим папу?

— Ты не умеешь кататься на лыжах?! — изумляется Казак.

— Не-а. Зато я как-то в Куршавеле пыталась освоить сноуборд.

— И как?

— Ну, шею не свернула, — смеюсь. — Там, по-моему, все пьяные были. Даже инструктор.

— Весёлая у тебя жизнь.

Ну, вот и на хрена я этот Куршавель вспомнила? Я и была-то там всего один раз — затащили рекламодатели после недели моды в Париже.

— Мне тогда тоже так казалось. Другой-то у меня не было… — шепчу. Андрей вскидывает взгляд, секунду мы просто смотрим в глаза друг другу. Следом он протягивает руку. Я касаюсь его пальцев своими. И снова всё хорошо.

— Ну что? Позавтракали? — стучит ладонями по столу Казак, поднимаясь. — Тогда одеваемся — и на прогулку.

После вьюги снега навалило столько, что Мишке даже сложно ходить. То есть, и мы увязаем, но у нас-то здоровые ноги. Мы не прихрамываем, как она.

— Садись в санки!

Пока я таскаю Мишку в санях по двору, Андрей закрепляет старые лыжи.

— Не знаю, выйдет ли что. Лыжни-то нет…

— Не попробуешь — не узнаешь, — философски замечаю я.

Андрей начинает движение, я тащу Мишку за собой. От усилий уже взмокла спина. Выходим на берег. Тонкая корка льда, сковывающая залив, как будто окрепла за ночь. Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, как успехи Андрея. Мишель выбирается из санок.

— Никуда от меня не отходи.

— Не буду. У папы хорошо получается, — улыбается она, поправляя очки ручкой в варежке.

— Да, он молодец.

— Можно я скормлю птицам крошки?

Я и забыла, что мы взяли с собой остатки батона.

— Конечно. Может, давай я нащиплю? Тебе неудобно в варежках…

— Я сниму.

— Замёрзнешь.

— Да нет. Мне так жарко, руки даже вспотели!

Казак делает круг и начинает двигаться к нам. Я смотрю то на него, не в силах не смотреть, то на Мишель.

— Мишка, корми с берега. Не вздумай подниматься на пирс. Там может быть скользко.

— Я просто посмотрю!

— Нет, — бросаю всё и бегу к ней. И этим будто подгоняю хулиганку, которая явно вознамерилась сделать всё на свой нос! Она обезьянкой взбирается вверх, не слушая моих криков.

— Гули-гули-гули…

— Мишка, немедленно слезь! — ору я, подбегая к проржавевшей лестнице. Сердце оглушительно стучит в клетке рёбер.

— Мишель! Ты слышишь, что тебе говорят! — кричит Казак.

— Да я же просто птичек покормить хочу!

— Там небезопасно. — Ступеньки и впрямь обледенели. Я несколько раз поскальзываюсь, пока забираюсь вверх. Осторожно протягиваю руку. — Иди ко мне. Слышишь? Пожалуйста…

— Это просто мостик! — Мишель пятится. Я зажмуриваюсь. Она поскальзывается в тот момент, когда я открываю глаза, и, как птица — крыльями, взмахнув руками, летит вниз. Я никогда-никогда не забуду её удивлённых глаз.

Казак за спиной чертыхается. Я подбегаю к месту, где она упала. Лёд проломился. К счастью, он тонкий. Ей есть чем дышать, пока есть чем дышать… Её не утащит под лёд. Кровь пульсирует в ушах. Я на суше, но всё равно задыхаюсь. В голове одна мысль. И она о том, что Андрей боится воды, а значит, есть только один выход. Я прыгаю вслед за Мишкой.