Глава 9

Нелли

Кажется, у меня взяли не только все возможные анализы, но попутно изобрели ещё парочку новых. Выхожу из кабинета, по старинке согнув залепленную пластырем руку в локте. Торопливо шагаю к выходу мимо красивых растений в кадках. От чувства собственного достоинства ничего не осталось. Чтобы как-то его реанимировать, утешаю себя мыслью о халявном обследовании. Учитывая, сколько стоит подобный визит к врачу, я здорово сэкономила. Можно было заодно напроситься на МРТ. Такое чувство, что у меня после этого всего дерьма вылезла аневризма. Или образовался тромб… Или ещё что-то вроде этого. Вон как боль сконцентрировалась в одной точке. Малейший напряг — и поминай как звали. Стоит ли секс таких нервов? Вряд ли…

У выхода растерянно останавливаюсь. Приехали-то мы сюда с Казаком, а теперь что? Такси вызывать? Да, пожалуй. Достаю телефон из сумки, когда за спиной раздаётся:

— Справилась?

Помяни чёрта вслух!

— А ты? — оборачиваюсь, задрав нос. Эмоции, написанные на лице Андрея Владимировича, бесценны. Здесь и неприкрытая ярость, и возмущение, и как будто бы даже… неловкость? Последней я поначалу объяснения не нахожу. Но потом вспоминаю, как происходит забор анализа у мужчин, и мои губы сами собой складываются в мстительную улыбочку. А что? Он же сам напросился!

— И я, — подтверждает хмурый, как туча, Казак.

— Всё хорошо?

— Великолепно.

— Надеюсь, лаборантка действовала мягко, вгоняя зонд? — моя улыбка сочится мёдом. На скулах Андрея Владимировича вздуваются желваки. Не знаю, откуда во мне эта мазохистская потребность в провокации. Но я реально кайфую, осознав, что взяла над ним верх. Впрочем, моё торжество преждевременно…

— А ты, никак, пожалеть его хочешь? — глумливо интересуется Казак, уставившись на собственный пах. — Так это всегда пожалуйста. Только, думается мне, прежде всё-таки стоит дождаться результатов обследования.

Моя улыбка тает сама собой. Ну что ты за дура, Неллька? Умная, а дура! Нашла с кем тягаться.

— Нет уж, спасибо. У тебя ещё что-то?

— Конечно. Мы собирались обсудить за обедом статью.

Ах, то есть он ещё недостаточно меня унизил? Ну ладно. Этого стоило ожидать. Другое дело, что как только эта самая статья будет закончена, а извинения приняты, мне больше не придётся терпеть этого мудака. Я ему не жена и даже не девушка. И слава богу. Хотя… в постели он, конечно, бог. Или мне так спьяну показалось? Кто знает...

— Отлично. Так даже лучше. Быстрее со всем покончим.

Кажется, Казаку не нравится мой ответ. Ну и пусть. Я не собираюсь ходить перед ним на задних лапах. Особенно вне работы. Достаточно уже того, что мне придётся в принципе о нём писать. Иного выхода у меня нет. Или прогибайся, или увольняйся. Стихи прямо! Он, кстати, ещё более мерзок мне тем, что очень хорошо понимая свою надо мной власть, не гнушается ею пользоваться. И вот с таким «чудесным» мужчиной я переспала. Что ж так мерзко-то, а?

Не дожидаясь, пока водитель Казака откроет дверь, ныряю в салон и отодвигаюсь на самый край сиденья. Чтобы поскорее отделаться от Андрея, нужно просто придумать концепцию… Журнал у нас специфический. Никто не хочет читать о чужих бедах, как будто они заразные. Но понимая, как важно всё-таки поднимать подобные темы, мы не сдаёмся. Каждая такая статья — вызов. Вот как написать, например, о хосписе, и не скатиться в чернуху? До этого нам удавалось. Только чтобы придумать верный подход, нужно вдохновиться. Надо ли уточнять, что господин Казак не вдохновляет совершенно?

— Мы можем начать прямо сейчас, если вы не возражаете.

Диктофон всегда со мной. Нет ни одной причины, чтобы терять время.

— Валяйте.

Нажимаю кнопку. Естественно, я не успела подготовиться к интервью, поэтому начинаю с тех вопросов, которые приходят на ум первыми.

— Значит, вы сразу после рождения дочери решили учредить фонд?

— Нет, два месяца мы боролись за её жизнь. После ещё долго мотались по реабилитациям. Было как-то не до фондов.

Ну да. Мотался он, как же! Представить такое сложно. Если уж кто-то и поездил, так это его жена. И няньки. Скорее даже специально нанятые медсёстры. Знаю я несколько таких случаев.

— Но всё-таки фонд случился. Что вас подтолкнуло к его созданию?

— Понимание, что большинство семей, столкнувшихся с диагнозом ДЦП у ребёнка, по факту остаются один на один с проблемой.

Интересно, насколько он честен. Если бы мы были где-нибудь за границей, я бы предположила, что через свой фонд Казак каким-то образом оптимизирует налоги, но… У нас благотворительность не предоставляет для бизнеса никаких льгот. И если Казаком движет какой-то шкурный интерес, то, скорее всего, это больше имиджевая история.

— И ваш фонд специализируется…

— На реабилитации, — в голосе Казака звучит неприкрытая досада. Словно он недоволен тем, как я выполнила домашнее задание, хотя мог бы и догадаться, что у меня просто не было времени подготовиться, как следует!

— То есть вы оплачиваете реабилитацию детей?

— В том числе. В прошлом году мы достроили собственный реабилитационный центр. А ещё мы обучаем специалистов, организуем тренинги и семинары для родителей, а также оказываем им психологическую поддержку.

— Это очень важно… — бормочу я. – А вам? Вам кто-нибудь оказывал… хм… поддержку?

— Меня год пытались убедить в том, что мой ребёнок будет овощем. Так себе поддержка, не находите?

— Этого не случилось?

— К счастью, нет. Мишель… совершенно необыкновенная девочка.

В холодный голос Казака прокрадываются незнакомые мне бархатные нотки. Говоря о дочери, он будто бы преображается. И это отчего-то волнует.

— Мы могли бы с ней поговорить?

— Нет. Исключено.

— Почему? Уверяю вас, это здорово помогло бы нам раскрыть тему. Осветить её под другим углом. Мы могли бы даже сделать несколько фотографий...

— Мишель — не цирковой уродец! — рявкает Казак, захлопываясь в одно мгновение. В этот момент машина останавливается в нескольких метрах от ресторанчика, знаменитого тем, что в одном из залов здесь имеется выход на открытую террасу, с которой открывается великолепный вид на город, колодцы-дворы, проржавевшие крыши и купола соборов. Андрей резко толкает дверь и выбирается из машины, смерив меня напоследок презрительным взглядом. Выключаю диктофон и, как дура, бегу за ним.

— Постойте! Я же ничего подобного не имела в виду! Почему сразу — «уродец»? — догоняю его у лестницы.

— Проехали. Никаких фото. Я не собираюсь спекулировать на этой теме.

— Ах вот как? Как же вы тогда собираетесь опровергнуть слова вашей жены?!

— Я? Никак. Это ваша работа. Будьте добры, — Казак отвлекается на подошедшую хостес, — нам столик на двоих.

И снова он шагает настолько стремительно, что мне приходится за ним бежать хвостиком.

— Кажется, я поняла! Вам плевать на собственную репутацию! Зачем же тогда вы это все затеяли?

— Что именно?

— Это интервью. А, дайте угадаю. Вам просто нравится издеваться над беззащитными людьми. Как же я сразу не догадалась!

— Да, действительно, как? Вам же в красках рассказали, какой я деспот.

— А это не так?

— Не мне судить. — Казак открывает меню. — Шампанского?

— Ни в коем случае, — цежу сквозь стиснутые зубы.

— Тогда вернёмся к вашим вопросам.

— У меня их не осталось. Думаю, детали я смогу обсудить с директором фонда, сэкономив вам время. Нам всё равно придется туда поехать.

— Зачем?

— Поговорить с детишками и их родителями. Может быть, сделать несколько фото. Если никто не станет возражать.

— А если станут?

— А если станут, уверена, мы что-нибудь придумаем. В конце концов, это не главное, так? Важно вас выставить белым и пушистым. Кстати, а ведь это неплохой вариант, — я задумчиво поглаживаю подбородок: — Можем сопроводить статью вашими фотографиями, что скажете?

Меня несёт. И что удивительно, я не могу остановиться, хотя понимаю, что зарвалась. Так себя обычно ведут жертвы домашнего насилия. Привыкнув к эмоциональным качелям, в какой-то момент они сами начинают провоцировать абьюзера… Кошмар! Почему я не могу отстраниться?! Куда делись мои мозги? Может, я их пропила на той злосчастной вечеринке?

К счастью, к столику подходит официант, и я вынужденно затыкаюсь. Наобум делаю заказ. Прошу принести воды. Сушит меня безбожно. К тому же, вероятно от «Постинора», начинает тянуть живот. Даже интересно, какого чёрта Казак спустил на меня всех собак, если это он не воспользовался презервативом! Отличная, блин, тактика. Про такой подход обычно говорят: переложить с больной головы на здоровую. Он хоть понимает, как для женского организма небезопасен приём ударной дозы гормонов? Скорей всего, вряд ли. Такие мужики обычно вообще ни о ком, кроме себя, не думают. Кстати, если меня оправдывает то, что я была пьяной, то у Казака даже оправдания нет. Его «забылся» — не в счёт! Мне от этого ни холодно, ни жарко.

Интересно, кстати, как бы я себя повела, если бы наше утро закончилось как-то иначе. Как, например? Завтраком в постель? Нет, это совсем уж невероятно.

Едим в давящем на мозг молчании. Чтобы отвлечься, из-под ресниц наблюдаю за тем, как шевелятся его руки. Вот он уверенными движениями разделывает рыбу, вот подносит вилку ко рту, откладывает приборы, берёт бокал, тянется за салфеткой… Касается ею губ…

— Хочешь повторить?

— Ч-что, прости?

— Еще чашечку кофе?

Он прекрасно осознает, какое производит впечатление на женщин, и бесстыже этим пользуется. Я ведь правда решила своим затуманенным мозгом, будто он разводит меня на секс.

— Нет. Мне нужно как можно скорее вернуться в офис. Я вызову такси.

— Зачем же? Я отвезу.

— Не надо! Ясно? На меня эти твои штучки не действуют! Я знаю, чего ты стоишь. Поэтому даже не надейся запудрить мне голову.

Я вскакиваю. Хватаю сумку в одном единственном желании убраться отсюда поскорее. Не знаю, почему так на него реагирую. Почему его самодовольный сытый вид доводит меня до белого каления?! И попытки косить под джентльмена тогда, когда я буквально нахожусь у него в заложниках. Никогда не понимала этого лицемерия! Ладно, ты припёр меня к стенке. Кто ж спорит? Ты это знаешь. И я это знаю. Но зачем… зачем этот идиотский театр? Зачем меня, как нашкодившего котёнка, снова и снова тыкать носом в собственное бессилие?

— Я сработала профессионально. Не привнесла ни строчки от себя в то интервью, что так тебя задело. За что ты мне мстишь? За то, что я посмела опубликовать одобренный тобой текст? Неужели это настолько тебя задело? Господи!

— Да плевать мне на твою писанину! Если бы это дерьмо не прочитала моя дочь, я бы и знать о ней не знал! Ты хоть представляешь, какой это стресс для ребёнка?! Или ты совсем без мозгов?!

Мы сидим в закутке, но на нас всё равно оборачиваются. Я стою, сжав кулаки, грудная клетка ходит ходуном…

— А что такого я написала?

— Что я отнял её у матери! Кем надо быть, чтобы это придумать?!

— Твоей женой? — интересуюсь тихо, выжидаю секунду, разворачиваюсь на каблуках и ухожу. В голове сумбур. А что, если Наталья врала? Нет. Быть такого не может. Она же мать. И я могу понять, какие цели она преследовала, давая интервью. Это был жест отчаяния. Когда огласка случившегося — единственный шанс вернуть ребёнка. Моя мать тоже однажды прибегла к этому способу. Когда отец меня у неё отнял. В тот раз он её не бил… Просто сказал, мол, ладно, раз хочешь — уходи, но Нелли со мной останется. И она ушла, надеясь, что если выберется в столицу, если поднимет тревогу в ведомстве, если пожалуется, куда следует, ребёнка ей вернут. Очень скоро моя мать поняла, что ошибалась. Её, конечно, выслушивали, а потом, сочувственно похлопав по плечу, мягко рекомендовали вернуться к мужу и не выносить сор из избы. Она боролась с ветряными мельницами почти три месяца, а потом вернулась, да…