Глава 13

Человек такая скотина, что ко всему привыкает. И я привыкла к заточению, к отсутствию друзей и сверстников, к Романову, даже к Квазиморде. Девушку, которую Романов жарил тем вечером, звали Женя, или Жека, как она представилась мне утром, когда с бесстыдной удовлетворенной улыбочкой уселась на колени к Романову за завтраком. Буэ-э-э-э, меня чуть не стошнило. Но в ней не чувствовалось ненависти ко мне, и это было странно, напоминало о доме. Она была похожа на Лилю. Не внешне, а искрящимся светом, теплом, исходящим от нее. Романов тоже это уловил. Я впервые видела, чтобы он так смотрел на кого-нибудь. С интересом и теплотой. Они поженились через неделю и уехали из поместья. Они уехали, а я осталась привыкать к тюрьме. Шли недели, месяцы … Из спальни рядом с комнатой Романова меня снова переселили на первый этаж, но не в каморку Папы Карло, с которой началась моя жизнь в поместье, а в большую светлую комнату с выходом в тайный сад, огороженный со всех сторон витой решеткой. И фонтаном, где жили красные карпы. Я могла часами наблюдать за ними. Мне было разрешено гулять по поместью, и оно оказалось просто огромным, парк, сад, всевозможные хозяйственные пристройки. И даже маленькая тюрьма. Почти как настоящая, огороженная забором с колючей проволокой под током. Именно из нее сбежал урод, который меня чуть не изнасиловал. Заключенные в ней менялись, только один высокий, тощий мужчина с мышиными редкими волосами оставался таким же пленником, как и я. Мне нельзя было подходить к тюрьме слишком близко. И я садилась на скамейку в парке, откуда ее было видно. Заключенных выводили каждый день в четыре на получасовую прогулку. И я наблюдала за ними, как и за карпами. Большинство из них плелись по кругу, не замечая ничего вокруг. Только мужчина с мышиными волосами каждый раз кивал мне0 приветствуя, и я кивала в ответ. Двое заключенных, мы понимали друг друга, только стены моей тюрьмы были чуть шире. Постепенно мысли о побеге блекли. Ведь мне действительно некуда было идти. Дом разрушен, отец и мачеха мертвы. Романов и Женя возвращались в поместье на неделю или месяц, а потом снова исчезали. Иногда Романов приезжал один, но тогда на день-два, не больше. И я, черт возьми, ждала их, ждала его… когда он приезжал, дом словно оживал, а с его отъездом засыпал, как королевство, где принцесса уколола палец веретеном. Они путешествовали по миру, Женя всегда привозила мне что-нибудь. Страшную маску из Африки, сахарный череп из Мексики, бутылку с заспиртованной змеей и скорпионом из Камбоджи. Она рассказывала о странах, где мне не суждено побывать. Через полгода я поняла, что это поместье навсегда. Мне не суждено увидеть все те чудесные места, где люди говорят на разных языках, женщины закрывают лица, на рынках пахнет пряностями, а мостовые истерты за столетия подошвами миллионов ботинок. Я никогда не выйду замуж, не рожу детей. Меня никто не полюбит. Не поцелует. Я состарюсь и умру в этой бестолковой роскоши. Я забросила учебники, ходила на занятия, чтобы не лишили телевизора и книг, моих единственных друзей. Ела, гуляла. Но внутри что-то надломилось. Никто меня не спасет. Я не принцесса. Я дочь Трофима, которую все ненавидят и хотят убить. Стащила с кухни нож, маленький, чтобы не заметили. Посмотрим, кто кого убьет. Наверное, Квазиморда что-то заподозрила, потому что через пару дней приехал Романов. Я была у себя, читала «Жизнь двенадцати цезарей», когда в комнату вошла Квазиморда и с отвращением посмотрела на книгу. Ей покоя не давало, что Романов разрешил мне пользоваться библиотекой и брать любую книгу, даже «Лолиту» Набокова, «Жюстин» де Сада и «Нана» Золя. – Владислав Сергеевич желает тебя видеть, – процедила она, давясь словами. Внутри не затрепетала обычная радость, хотя до этого его приезды вносили в жизнь хоть какое-то разнообразие. Сейчас… когда под матрацем лежал нож, мне было все равно, приехал и приехал. Я положила закладку между страницами и поплелась в кабинет, гадая, за что готовится взбучка. За учебу, наверно, я на нее конкретно забила в последние две недели. Не видела в ней смысла. Все равно мне не выбраться отсюда, так на хрена мне юриспруденция? Карпам все равно, знаю я законы или нет. Читать умею, и хватит, потому что единственный мир, который у меня был, – это мир из книг. Романов стоял у окна спиной к двери. За минувшие месяцы животный страх перед ним не утих, как и ненависть, но мной все больше овладевала апатия. – Я даже не буду спрашивать, откуда у тебя это. – Он повернулся ко мне, держа в руке тот самый нож, который я стащила из кухни. Пожала плечами: – И тебе добрый день! Упала в кресло напротив его стола без приглашения, откинулась на спинку, уставилась в потолок. Подумаешь, нашли нож, сопру другой. – Кара, посмотри на меня, – очень тихо сказал он, раньше волосы бы зашевелились от страха, а теперь… а теперь было все равно. Я откинулась в кресле, так что оно закачалось на двух задних ножках. – Что ты задумала? – Квазиморду хочу во сне зарезать, – протянула и на него посмотрела, может, разозлится и прикончит. Хрен там. Усмехнулся. Бросил нож на стол. – Я думал, тебе это может понадобиться, но заключенным документы не нужны. – С этими словами он подошел к столу, выдвинул ящик, достал из него пластиковый конверт и бросил мне. Поймала. В конверте лежал паспорт на имя Кары Трофимовны Александровой. Девичья фамилия моей матери. Загранпаспорт на то же имя, аттестат об окончании школы. Кредитные карты и прочие документы, необходимые для жизни в большом мире. Я вскочила с кресла, радостно взвизгнув, подбежала к Романову, вцепилась в его широкие сильные плечи, встала на цыпочки, подтянулась и поцеловала в щеку. Он опешил, не успел меня отстранить, и несколько мгновений я прижималась губами к его щеке. Вдыхая его запах: сандала, дуба и острый, мускусный аромат взрослого мужчины. Чувствовала под пальцами его каменные мышцы. И впитывала этот яд каждой порой, отравляя себя им. Романов отстранился, на его лице появилось такое выражение, что я не смогла его прочитать. Смесь удивления, отвращения и чего-то еще, чего я не знала. – Иди к себе, – сказал он глухо, забрав у меня конверт. – Получишь их через четыре месяца, когда исполнится девятнадцать. Но на меня он больше не смотрел. Я обернулась. В дверях кабинета стояла Жека, и в ее глазах больше не было теплоты.