Глава 8

– Ну что, принцесса, придется тебя штопать. – Доктор взял кривую хирургическую иглу и нить. Внутри все похолодело. Больно уже не было. Уколы действовали. Но представила, как он сейчас иголкой тыкать будет, и замутило. Я боялась, что меня Романов ремнем будет наказывать, но к такому жизнь меня не готовила. – Ты лучше не смотри, если мутит. – Доктор с сомнением посмотрел на меня и на иглу. Легче сказать, чем сделать. Я не смотрела – я таращилась во все глаза. Уже видела себя монстром Франкенштейна со стежками по всему телу. – Так. – Врач поднес иглу к порезу на предплечье, и я не выдержала, зажмурилась. Возился он со мной долго, до самого рассвета. Протирал, мазал, штопал. Ладно, не монстр Франкенштейна, но кукла из тряпочек точно. А с рыжей свалявшейся копной еще и кукла, побывавшая на помойке. Когда закончил, доктор придирчиво меня осмотрел. Не пропустил ли чего, с таким количеством ссадин меня в спирте купать надо было, а не ватками промокать. – Еще раз скажи «А». – Мне восемнадцать, – огрызнулась, меня этой ночью едва не изнасиловали, а он со мной как с маленькой. – И что? А мне шестьдесят два. Рот все равно открой. Открыла. Он что-то там долго высвечивал, рассматривал. Удовлетворенно хмыкнул, сказал: – Ты в рубашке родилась, повезло. Все заживет и шрамов не останется. – Меня, скорее всего, убьют, когда выйду из этой комнаты. Шрамы – меньшая из проблем. – С чего ты это взяла? – спросил доктор, складывая инструменты. – Я дочь Трофима, – посмотрела на него с вызовом. По его лицу пробежала судорога, а губы сжались в тонкую нитку. Да, именно так действовало имя отца и действует даже сейчас. Вспомнила, и губы предательски задрожали. – Ты еще ребенок и многого не знаешь про своего отца, – сказал доктор. А он был ничего, чем-то похож на Айболита. Глаза за круглыми очками добрые. Зря я с ним так. – Извините, что нагрубила. Просто… А вы знаете, кем был тот урод? – Тебе все расскажет Влад, ступай. Он ждет тебя в столовой. – Ага, чтобы прибить. Айболит на меня странно посмотрел, вроде и не с жалостью, а с сочувствием, что ли. – Если найдет на тебе целое место, то и правильно сделает, чтобы больше к опасным незнакомцам не лезла. – Можно подумать, он сам не такой, – пробурчала себе под нос, но со стула встала и захромала к двери. – Карина. Я обернулась. – Для тебя это поместье сейчас самое безопасное место. В следующий раз швами можешь не отделаться. Да уж. Я не дура, понимала, что тот козел со мной хотел сделать. В столовой было пусто, розоватый свет восходящего солнца окрасил белые стены в тошнотворно розовый, будто сахарной ватой наблевали. Я толкнула дверь на кухню. Мысленно подготовилась к тому, что сейчас опять меня будут пугать или бить, или все сразу. На кухне было еще темно. Свет едва просачивается сквозь закрытые жалюзи. Кухня была светлая, посредине – остров с двумя мойками. Над островом на крюках развешаны сковородки, поварешки, половники. Вот сейчас Романов меня на такой крюк и вздернет. Грозил же страшным наказанием. Сам он стоял у плиты и что-то помешивал в маленькой кастрюльке. Кипятком ошпарит, ясно. – Садись, – сказал он не поворачиваясь. Я подошла к круглому столику у окна и села, болезненно поморщившись и всхлипнув. Болело все. Романов обернулся, окинул меня недовольным взглядом, задержавшись на отметинах на руках, которые оставил насильник. Да уж, почти черные синяки и ссадины привлекали внимание. Я тоже у зеркала в гостиной залипла, их рассматривая. Романов отвернулся. Открыл один из шкафчиков, достал белую кружку, вылил в нее содержимое кастрюльки. Подошел к столику и поставил кружку передо мной. В ней плескалось какао. – Сахар и корицу сама добавишь, – сказал он, усаживаясь передо мной на стул. Нет, ну какой же он огромный. Белая рубашка плотно обтягивала могучие плечи и широкую грудь. Я невольно засмотрелась на ладони, широкие, шершавые. Будто у дровосека, а не у бизнесмена. – Бить будете? – спросила и сама в стул вжалась, вдруг прямо сейчас врежет. – Что у тебя там бить, – сказал он устало и потер переносицу, – ты понимаешь, что едва не погибла сегодня? – Будто вам до этого дело есть, – буркнула и потянулась за сахарницей. – Кара… – Карина, меня зовут Карина. – Зло отодвинула от себя кружку, расплескав напиток. – Тебя будут звать так, как я сказал. Ночью ты себя чуть не угробила, поэтому с сегодняшнего дня правила меняются. Раз не ценишь жизнь, значит, ты ее недостойна. Ну вот, доигралась, сейчас возьмет мясницкий тесак и разделает на гуляш. – Убьете? – бросила с вызовом, а сама от страха задрожала. – Нет. Я уже говорил, что не убью. Кара. Я открыла рот, чтобы возразить, но он на меня так посмотрел, что слова в горле застряли. – С этого дня, Кара, ты не распоряжаешься больше своей жизнью. Теперь ты принадлежишь мне. – Будете, как обезьянку на поводке, таскать? – вспомнила слова того козла. – Захочу и буду. Ты и есть обезьянка, маленькая, гадкая обезьянка, которой нужна дрессировка. Девушки не вылезают в окна, не валяются в грязи и не бегают по паркам ночью. Если по-другому не понимаешь, и на поводок посажу. Черт, не шутит ведь и правда посадит. – Пей какао, остынет. – Обезьянки какао не пьют, – прошептала я и быстро схватила кружку, сделав глоток, когда увидела взгляд Романова. Обожглась, поперхнулась и закашлялась. – Моя обезьянка будет и какао пить, и под шарманку плясать, если прикажу. Если прикажу… Со мной никогда никто так не говорил, никто меня не бил и не обижал. Все. Поняла вдруг, что все. Не могу больше храбриться. Спрятала лицо в ладонях и разрыдалась, ревела так, что в груди стало больно. Романов встал изо стола, я не видела ничего из-за ладоней, услышала, как стул отодвинулся. Он снова поднял меня на руки. Я попыталась вырваться, но Романов сказал: – Тш-ш-ш, спать пора. Он меня нес куда-то, но не в мою комнату, поднялся по лестнице на второй этаж и зашел в огромную спальню. Положил на кровать. Накрыл одеялом. – Эта комната через стенку от моей, попытаешься сбежать, я услышу. Прежде чем выйти, Романов задернул портьеры. В комнате стало темно. Он вышел, закрыл за собой дверь, но не запер. А я так и плакала, пока не провалилась в сон.