Эпилог

Три года спустя…

Эрик

Черт! Черт! Черт! Вот какого, спрашивается, черта я решил ехать именно по этой дороге? Какого черта эти все люди решили, что двадцать второе декабря отличный день для приобретения подарков? Раньше надо было думать! Придурки!

Меня просто трясет от злости. Руки сильнее впиваются в руль, и я бросаю взгляд на телефон, лежащий рядом на сиденье.

– К черту, – цежу я и резко сворачиваю к обочине, останавливаю машину, вылетаю из нее, подхватывая свои вещи.

– Сэр…

– Плевать! – ору я контролеру и, срываясь на бег, спускаюсь в подземку.

Лишь бы успеть! Должен успеть! Ну как так-то? Когда я ездил в метро последний раз? Даже не могу вспомнить.

Мой телефон снова начинает звонить. В груди бешено бьется сердце, и я сбрасываю звонок дочери, выходя на нужной станции.

Еще немного. Я поскальзываюсь на льду, но мне удается сохранить равновесие, запахиваю на себе пальто, но, черт возьми, как холодно. Хлопья снега бьют прямо в лицо, так что кончик носа тут же мерзнет.

– Эрик, – встречает меня взволнованный Ноа, когда я, дрожащий, стуча зубами, вбегаю в больницу.

– Где она? Как она? Почему сегодня? – выпаливаю я вопросы, на ходу снимая пальто и пиджак, и натягиваю белый халат, который предусмотрительно держал для меня друг.

– Не обладаю такой информацией, но давай быстрее. Третий этаж, там увидишь Мел. – Ноа оставляет меня одного в лифте, и я нажимаю на кнопку нужного этажа.

Дыши. Давай, Эрик. Вдох. Выдох. Ничего страшного не произошло. Она всего лишь в больнице. Попала в больницу. Она тут одна, без меня. Никогда в ней не смягчится эта черта упертого характера.

Двери лифта открываются, и я быстрым шагом иду по белому коридору. На шум моя дочь оборачивается от двери, в которую она до этого смотрела, и расплывается в насмешливой ухмылке.

И в этой женщине никогда ничего не поменяется.

– Рассказывай, – без предисловий говорю я.

– Надевай, – она вкладывает в мою руку хирургическую маску. – Схватки начались, как я поняла, утром. Воды отошли прямо на финансах, приведя в панику всю аудиторию. Вот это было шоу, мы с ней так смеялись…

– Мелания!

– А да, так вот. Ну, мы поехали сюда, оформились. Она попросила не говорить тебе, пока не приблизится то самое время, чтобы не отрывать от работы.

– Как всегда, – закатываю я глаза, надевая маску.

– Иди, – дочь отходит от двери, пропуская меня в палату. – И да, пап, она отказалась от обезболивающего, поэтому береги голову, – смеется Мел.

Я пропускаю мимо ушей ее замечание и вхожу в палату. И зря!

– Эрик, мать твою! Ненавижу тебя! Урод! Членистоногий без мозгов! – на меня тут же сыпятся ругательства, отчего я немного опешил. Моргая, я смотрю на покрасневшее и мокрое лицо девушки с разбросанными ногами и в больничной сорочке. Между ее бедер расположились врач и две медсестры, наблюдая за процессом, и держат ее ноги.

– Хлои, – я не могу не улыбаться, когда подхожу к ней.

– Мистер Форд, хороший день, чтобы родить вашего сына, – говорит наш лечащий врач.

И, кивая, я подхожу к кушетке, на которой извивается моя жена.

– Убью! Только подойди ко мне! Боже! – она откидывает голову, выгибаясь.

– Малыш, ты с ума сошла? Надо было…

– Нет! Нет! Вдруг что-то бы случилось. Я вытерплю, – видно, схватка ее отпускает, и она, тяжело дыша, перебивает меня, моментально понимая, за что я хотел ее отругать.

Но через несколько мгновений она набирает воздуха, и новый поток ругани:

– Я тебе член отрежу! Только трахни меня еще раз! Только попробуй!

Ее пальцы впиваются в мой орган, и у меня перехватывает дыхание. Больно! Как же это, мать вашу, больно!

– Хлои! – ору я, отрывая ее руку от своих гениталий и сжимая в своих.

– Прости… прости… жеребчик… прости. Я люблю тебя… козел… ненавижу!

От этой смены слов и интонаций, крика и чуть ли не плача я просто теряюсь. Да, мы готовились, ходили на курсы. Но когда у нас что-то было как у людей? Никогда. Даже наша свадьба прошла по-идиотски глупо. А точнее, она не состоялась из-за того, что дочь ее брата Нила решила разукрасить свадебное платье Хлои, та, в свою очередь, впала в панику, а больше всех возмутилась Мел. Было столько крика, шума… но не меня. Я, как полный придурок, во фраке стоял в церкви и ждал… долго ждал, пока не запаниковал и не поехал домой. Мы разминулись. Никого в квартире не было, я думал, что мое сердце остановится от боли, от того, что она ушла. А она тем временем ехала ко мне, но я даже не знал об этом и напился. Нет, года не изменили меня, хотя частенько получал нагоняй от Хлои за алкоголь. Наутро, увидев девушку рядом с собой на постели, я разобрался во всей ситуации только с третьего раза. И наша американская горка закончилась в тот день, приехав к окончательному пункту назначения. В итоге мы расписались в мэрии в будний день, третьего февраля. Не было ни гостей, ни шума, ни платья, ни банкета. Были только мы. Моя колдунья, наконец-то освободившаяся от своих цепей ради меня. И я, ее похотливый жеребчик, который с каждым днем любил ее все больше. А особенно в моменты ярости и ссор, когда она била посуду. Затем набрасывалась на меня как безумная, и мы мирились… несколько раз.

Беременность стала для меня шоком, я даже не знал, как реагировать. Ведь Хлои не предупредила меня, что перестала предохраняться. Оказывается, моя маленькая, как я думал, девочка сама приняла решение, сходила к моему лечащему врачу и узнала проценты возможности зачатия и стала принимать гормональные таблетки. Хотя у нее все было в порядке. Но, увидев заключение – две полоски, – я потерял дар речи. Первый раз за всю свою жизнь я плакал, не мог остановиться. Даже похороны родителей так не тронули меня, как осознание того, что моя любимая женщина пошла ради меня на это, перешагнула через свои страхи и все получилось после двух лет совместной жизни.

Как я и говорил когда-то ей, случайность не случайно приходит в нашу жизнь. И Хлои стала неправильной необходимостью для меня. Каждый день, проведенный с ней, откладывался в памяти и нашем альбоме жизни. Теперь не существует ни ее, ни меня, существуем мы. И это местоимение самый лучший подарок судьбы.

– Полное раскрытие, – громко говорит Торренс, и меня вырывает из воспоминаний.

– Давай, любимая, давай. Помнишь, как мы учились? Один глубокий вдох, и тужимся, – уверенно говоря, я наклоняюсь к Хлои и убираю с лица влажные пряди волос. – Молодец. Еще, малыш. Давай родим нашего сына, – приговариваю я, пока наш доктор раздает указания продолжать тужиться. Не паниковать при виде мучений на ее лице и чувствовать дрожь тела. Желаю передать ей свои силы, только бы ей облегчить эту задачу.

– Эрик… ненавижу…

– Знаю, женушка, знаю, как ты меня любишь. Знаю, что больно. Но я с тобой, как и всегда. Вдох. И давай, – я сильнее сжимаю ее руку, и Хлои упорно выполняет указания, тужась так сильно, что вены на ее висках вздуваются и по ним катится пот.

– Головка, – Торренс поднимает голову между ног Хлои, и я ведь понимаю, что он акушер, но, черт, он смотрит прямо на влагалище моей жены. – Сейчас не тужимся. Расслабься.

– Ага. Попробуй расслабиться, когда у тебя там слон и безумно хочется в туалет, – быстро дыша, говорит Хлои врачу, цепляясь пальцами за мою руку.

– Так. И давай еще пару раз.

– Не могу больше, – хнычет она.

– Можешь, малыш, можешь. Давай, ты же упрямая, как мул. Давай, – подначиваю я ее.

Я другой рукой подхватываю лежащее рядом влажное полотенце и вытираю ее лицо. Знаю, что она не видит моей улыбки, но она смотрит прямо в мои глаза, а оттуда в сердце, и сейчас я вижу в глубине ее черных бриллиантов безграничную любовь. Моя Хлои великая женщина. Моя женщина. Моя драгоценность и неизмеримая ценность в мире.

Вместе. Все делать вместе. И дураки те, кто не хочет присутствовать при родах. Ведь это ваше, только ваше таинство, ваши общие боль и счастье.

– Поздравляем, – на живот Хлои кладут съежившегося новорожденного, и она находит его руками.

Дышать. Я должен дышать. Но не могу. Я замираю, словно в медленной съемке, смотря на девушку с усталой счастливой улыбкой и на своего сына, которого она целует в лоб. Сердце стучит, оглушая меня ударами. Мы сделали это.

– Мистер Форд, хотите обрезать пуповину? – спрашивает Торренс, и я киваю, хотя до сих пор не пришел в себя.

Мне в руки вкладывают хирургические ножницы, и я совершаю первый шаг в жизни нашей полноценной семьи.

– Эрик, – зовет меня Хлои, и я снимаю маску с лица, отрывая взгляд от ребенка, которого сейчас обтирают и взвешивают.

– Да?

– Прости… все, что я говорила… я…

– Ничего. Можешь еще раз взять меня за яйца, переживу, – перебивая, я глажу ее по мокрому лбу. – Я люблю тебя, Хлои. Спасибо тебе за то, что подарила мне целый мир и самого себя, – шепчу я, чувствуя, как прохладная слеза скатывается по моему разгоряченному лицу.

– Жеребчик, – ласково произносит она, стирая пальцами мои слезы.

А я не могу иначе, так наполнен чувствами, что не совладать с ними. Я счастлив. До боли в горле счастлив.

Я прижимаюсь лбом к ее лбу и улыбаюсь, закрывая глаза.

– Ну что, новоиспеченные родители, я вас поздравляю, – говорит Торренс, и я отстраняюсь от Хлои, вытирая лицо.

– Спасибо, – киваю я.

Пока Хлои приводят в порядок, вкалывают ей какие-то препараты, меняют белье под ней и переодевают, я сижу, наблюдая за этим.

– А вот и ваш мальчик весом восемь с половиной фунтов и ростом пятьдесят пять сантиметров, – в палату входит медсестра, неся укутанного младенца в белой шапочке, и вкладывает его в руки Хлои. – Я пока оставлю вас. Если он заплачет, то вызовите, я покажу вам, как его кормить, – услужливо продолжает она, но ни я, ни моя жена уже не слышим ее.

Я неведомо как оказался у постели и впился глазами в личико своего сына.

– Он твоя копия, Эрик, – шепчет Хлои, поднимая ко мне голову.

– Ну, нос у него точно твой. Не фордовский, определенно, – отвечаю я, а она хихикает, возвращаясь к любованию. – Как ты хочешь его назвать? – спрашиваю я.

– Дэвид, – произносит она.

– Но…

– Знаю, имя твоего отца, ты можешь дать второе, а еще вписать в документы.

– Нет, я не о том, но, к черту…

– Где мой братик? – влетает в палату Мел, и малыш морщится в руках Хлои.

– Тише ты, больная, – шикает Хлои, а дочь, закатив глаза, отмахивается и подходит к нам.

– Уже все закончилось? Я могу войти, а то вдруг там еще…

– Входи, – перебивает Мел Ноа, заглядывающего в дверь.

– Итак, кто у нас родился? – спрашивает он.

– Отвечай, папочка, – говорит Хлои, с улыбкой глядя на меня.

– У нас родился Дэвид Джеймс Форд, – торжественно произношу я.

– Но я все равно не собираюсь называть тебя мамочкой, Хлои. Вот Дэви мой брат… до сих пор не могу поверить, что моя подруга родила от моего отца, да еще и стала моей мачехой…

– Мелания! – в один голос мы с Хлои останавливаем поток слов дочери.

– Не ругайся при ребенке, – добавляет Хлои.

– Какие мы правильные стали. Не волнуйся, Дэви, вот подрастешь, я тебя таким словам научу…

– Мелания!

– А-а-а, Ноа, пошли. Эти идиоты стали родителями и теперь, типа, правильные. Завтра придем, у нас еще встреча с организатором свадьбы, – дочь вскидывает руки и, разворачиваясь, тащит своего жениха к выходу.

– И как это было, Эрик? – спрашивает меня друг.

– Это лучшее, что со мной происходило. Она – лучшее. Теперь они. Стоит попробовать, Ноа, и я даже не набью тебе морду, – смеясь, отвечаю я.

От сильного шума раздается резкий плач нашего сына, и Хлои с укором смотрит на меня. Но я улыбаюсь, ведь улыбка может быть разной. Только она может увидеть, когда я настоящий, а когда притворяюсь. Только она может понять, насколько я расстроен и как мне помочь. Только она. Моя колдунья, вытащившая из меня душу, зарядившая сердце и вдохнувшая в меня жизнь.

Мы стали вечностью с ней. Ведь часть наших сердец и душ теперь живет в нашем сыне. И, черт возьми, эта неправильная любовь, которую мы практиковали с самого начала, оказалась самым верным чувством в наших жизнях.

Сказать слова любви проще простого, уверить себя, что ты влюблен, тоже. Только вот когда ты действительно прикоснешься своей аурой к этому алому всплеску, ты испугаешься этих слов. Но надо идти дальше, ведь это и есть настоящая дорога в рай с изумительной дьяволицей рядом.