Глава 14

Сперва решение отца, потом Марка. И привычка, обычная бытовая привычка, когда принимаешь заведенный порядок и не думаешь, что могло быть иначе. Поэтому я знаю мать лишь по фотографиям.

Отец забрал меня годовалым малышом. Они из-за чего-то разругались в пух и прах, и отец купил билет и улетел со мной в другой город. Обрубил все связи, хотя хотел щедро откупиться, но мать упорно отказывалась от денег, чем безумно злила старика. Марку тогда было семь, и он был рожден от другого мужчины, которого сам Марк никогда в глаза не видел и не искал.

Я не знаю, что творилось в первые годы разлуки, постарше же я угадывал дикую злость отца каждый раз, когда пытался завести разговор о матери. Я перестал спрашивать, а отец успокоился через много-много лет и стал допускать хотя бы мысль. Но к тому времени возмужал Марк, и уже он произнес свое «нет».

– Почему, Марк?

Мы катим по двухполосной дороге, которая уводит к элитному коттеджному поселку.

– О чем ты?

– Когда я позвонил и попросил о встрече с матерью…

– Вот тебе встреча.

– Три года спустя.

– У меня плотный график, – зло шутит брат.

– С тобой повидаться я не рвался.

Марк вдруг сворачивает к обочине и резко ударяет по тормозам. Меня ловит ремень безопасности.

– Ты такая избалованная мразь! – выплевывает Марк. – Сам не можешь додумать? Хоть постараться…

Брат отворачивается, заставляя себя умолкнуть. Я замечаю, как напряглись его ладони, он впивается нечеловеческой хваткой в руль, сминая кожаную поверхность. И я молчу, понимая, что Марк с трудом сдерживает порыв все-таки хорошенько пройтись по моему лицу.

– Ты объявился, когда, она, наконец, успокоилась, – Марк говорит приглушенно и через себя, по-прежнему высматривая пейзаж через свое окно. – Мама, смотри, долгожданный сын вернулся! Двадцать лет дорогу искал, пока ты плакала.

Я открываю дверцу и спрыгиваю на землю. Бесцельно иду вперед, соскальзывая по отвесному спуску.

– Далеко? – издевательским тоном интересуется Марк.

Чертовски хочется ответить, что еще на двадцать лет. Но глупая беспомощная злоба отпускает меня так же быстро, как и накатывает. Я возвращаюсь к машине и смотрю на брата через открытое окно.

– Так за что ты меня наказываешь? – спрашиваю я. – За убитых из-за меня шестерок и стриптизершу? Или за то, что рос среди моих фотографий?

– Я за всё счет предъявлю, не беспокойся.

– Отлично, – я скалюсь, все-таки говорить с Марком спокойно – невыполнимая для меня задача. – Только я сам о себе всё знаю, ты мне ничего нового не расскажешь. Да, я поздно задался важным вопросом, да, черт возьми, в двадцать! Я поздно повзрослел, а может и до сих пор нет. И я натворил глупостей… Или как тебе больше нравится? Выходки богатенького сынка? Так, Марк?! И да, я катался на новых тачках и трахал моделей по клубам, а не искал мать. Всё верно.

– Закончил?

– Нет, – я коротко качаю головой. – Знаешь, что самое прекрасное? Сейчас мы приедем туда, и она обнимет меня, поцелует и будет искренне рада. И ты возненавидишь меня еще сильнее.

– Так и будет.

Так и будет.

Неприлично огромный дом, обнесенный высоким забором, встречает виноватым молчанием охраны. Марк, устав за сегодня уже злиться, молча выруливает на обратный маршрут, зацепив колесами бордюр и пару садовых гномов, что с отломанными колпаками валятся на газон. Я вижу вокруг ухоженные тропинки палисадника, одна из которых утыкается в высоченную дверь с витражными стеклами.

– Она не знает? – запоздалая догадка приходит ко мне.

Марк не отвечает, а я сам понимаю, что брат не стал говорить, чтобы мать не извела себя раньше времени. И от этого становится только сложнее, душнее что ли… Миллион эмоций приходит разом, и страх бьет сильнее всего.

Как она встретит меня? Захочет ли…

– Она постоянно возвращается в нашу квартиру, – произносит Марк полушепотом, будто говорит сам с собой, – в старую…

– Хрущевка на Ленина?

Из той квартиры отец забрал меня.

– Да, – кивает Марк, – я вырос там.

Интересно, как много из общего помнит брат? Помнит ли вообще что-то? Я же видел ту жизнь лишь на старых снимках.

И она внезапно оживает, когда кварталы в нескольких остановках от еще советских заводов окружают со всех сторон и приводят к нужной кирпичной пятиэтажке. Потом свежевыкрашенные синие стены и бетонные ступеньки, и тут страх, запрятанный глубоко внутри, все же находит путь наружу. Ладони становятся влажными, приходится прятать их в карманы пиджака, и идти над стенкой, потому что каждая вторая ступенька норовит вздыбиться и зацепить подошвы.

– Черт, Марк, – я шумно выдыхаю и наваливаюсь на чью-то дверь.

Голос шалит. Надо собраться, это… это всего лишь встреча… Всего лишь бездна времени, вырванная в пустоту.

– Ирина Сергеевна, – напоминает брат, коротко взглянув на меня.

– Я помню, как зовут мою мать, – из груди вырывается чистая злость.

– Выдохни, – Марк шагает ко мне. – Ты бледный.

И он дважды хлестко ударяет меня по щекам. Я морщусь, но чувствую, как болезненный ток разливается по телу и пробуждает цепочки. Лучше.

– Будь пока здесь, – говорит Марк, – я сперва поговорю с ней… я крикну когда.

И он уходит, поднявшись еще на этаж. По звукам я понимаю, что у него свой ключ. Марк входит и зовет… «Мама?». Потом дверь захлопывается, и всё стихает минут на десять. Мучительные долгие минуты. Я успеваю обдумать слишком многое, и предположить еще большее, к последней минуте я решаю, что она не хочет меня видеть. Уже не хочет…

– Андрей!

Голос брата грубо вырывает из раздумий, и я, как во сне, иду по ступенькам наверх.