15

– Нет, – безапелляционно отрезает Нажинский.

– Я тоже не горю желанием, но уже поздно, – складываю руки на груди сердито. – Ты хотел растить сына? Добро пожаловать в программу «Всё включено». Иначе и начинать не стоило.

– Я не буду скакать с мячиком в детском саду на потеху кому-то, – кривится он. – К тому же в четверг у меня общее собрание глав отделов.

– Папа, ну пожалуйста, – хнычет Ромка, но Нажинский сначала и не смотрит на него.

И лишь когда Рома начинает горько рыдать, вдруг в каком-то немом удивлении смотрит на сына, будто видит его впервые, а потом в шоке на меня.

А что я? Я особо не волнуюсь, потому что умею различать, когда сын рыдает от боли или сильной обиды, и требуется моё вмешательство, а когда в попытке манипулировать. Поэтому просто пожимаю плечами. Дескать «ну давай, папочка, решай вопрос с истерикой».

– Зачем ты плачешь? – спрашивает Нажинский, сдвинув брови. Интересная постановка вопроса. Люди вообще плачут не зачем-то, а из-за чего-то. – Это непродуктивно.

А, ну да, точно. Непродуктивно.

Ромка, услышав незнакомое слово, замолкает и только шмыгает носом, глядя на отца.

– Вот, – протягиваю Нажинскому свой телефон. – Звони воспитательнице сам и объясняй.

Бросив на меня нечитаемый взгляд, Ярослав забирает телефон и звонит воспитательнице.

– Добрый день, это Нажинский. Да… отец Жадана Романа. Вынужден сообщить…

Он вдруг замолкает и только моргает в ответ на поток слов на том конце связи.

– Хорошо, – говорит он и отключается через минуту. А потом уже смотрит на меня, сдвинув брови. – Надо купить одинаковые спортивные костюмы.

– Ура! – с восторгом пищит Ромка и обнимает офонаревшего Нажинского за колени, а потом срывается в свою комнату, напевая песню.

Воспитательница – настоящий профессионал. Не только детей умеет организовать, но и Нажинского. Браво, что сказать.

– И сегодня позвоню, готово ли свидетельство о рождении с изменённой фамилией.

– А нынешняя чем не устраивает? – вспыхиваю.

– Он мой сын, София, – поднимает брови Нажинский, удивлённый моим возмущением. – И фамилию будет носить мою.

Через два часа после того, как он уехал в офис, не пожелав слушать мои возмущения по поводу смены фамилии Ромы, в дверь позвонила его новая помощница. Она привезла три спортивных костюма и попросила примерить. И на меня, и на Ромчика всё село отлично.

– Теперь сгоняю в офис, чтобы Ярослав Юрьевич тоже примерил, – пропищала девушка, поправив на носу очки, и умчалась.

Интересный выбор помощницы, кстати. Мелкая, неприметная, суетливая. Совсем не такая, как предыдущая. И вряд ли заинтересованная в самом Нажинском, как Кристина.

Надеюсь, у неё всё получится.

Нажинского мы с Романом ближайшие несколько дней почти не видим. В какой-то момент я даже начинаю беспокоиться, а не решил ли он слиться с конкурса. А вот Ромка ни капельки не сомневается, уверен в отце на все двести процентов. И откуда только такая уверенность?

В день конкурса Ярослава с утра дома тоже нет. Меня это и правда нервирует. Если он вдруг не приедет, то это будет катастрофа для Ромки. Малыш ведь так ждёт.

Мы едем с сыном в садик, на его базе и будут проходить соревнования. Я говорю сыну, что папа приедет уже туда, но сама всё же сомневаюсь.

– Мы тут плакаты приготовили в вашу поддержку! – суетится воспитательница, разворачивая ватман. – Красиво?

– Очень, – киваю. – Спасибо большое. Я на минуту отойду.

Пока воспитательница репетирует с Ромой речёвку, я выхожу в коридор и набираю Нажинскому. Но он не отвечает, и я начинаю нервничать ещё больше.

До начала соревнований остаётся минут пятнадцать.

– Так, где ваш папочка? – ко мне подходит няня. – Вот вам футболки с символикой сада. Размеры должны подойти. Можете переодеться пока в детской спальне.

С ощущением тревоги, переходящей в горькое разочарование и обиду за сына, я иду, куда мне указали. Прикрываю за собой двери и снимаю олимпийку и свою футболку, намереваясь надеть ту, которую мне выдали.

– Воспитатель сказала, тут есть какая-то футболка, – слышу сзади и аж подпрыгиваю от неожиданности.

Нажинский. Приехал.

И я… снова полуголая.

Да что ж такое.

– Вот, – киваю ему на спинку кроватки. – Надевай.

А сама скорее ныряю в свою.

Нажинский с абсолютно беспристрастным видом снимает пиджак, потом расстёгивает запонки, рукава рубашки и все пуговицы. Стаскивает её, оставаясь только в брюках.

Не знаю, где мои мозги в этот момент витают, но лишь спустя несколько секунд я понимаю, что стою и пялюсь на него. И он это видит. Мало того, ещё и смотрит в ответ, подняв бровь.

– Извини, – моргаю несколько раз и отворачиваюсь.

Если он сейчас ответит «Да что ты там не видела?», то я что-то в него точно брошу. Что-то очень тяжёлое.

И так щёки вспыхивают и хочется влепить себе затрещину за то что стояла и пялилась на его тело. На… идеальное тело.

Боже, Соня, ты о чём вообще?

И вдруг я вздрагиваю, потому что моей шеи касаются мужские пальцы. Какая-то невероятная вспышка жара с космической скоростью проносится по позвоночнику и отдаёт в ноги.

– Номер участника перестегнуть надо, – говорит прямо над ухом. – Не дёргайся, а то булавкой уколешься.

Я замираю, зачем-то задерживая дыхание, пока Нажинский перестёгивает тканевую табличку на спине.

– Теперь правильно, – констатирует.

Не пойму, что происходит с моим телом и почему оно так остро реагирует. Почему волоски на шее встают дыбом, а где-то в районе поясницы появляется щекотка.

Мне хочется отойти подальше от Нажинского, но я будто попала в какое-то невесомое, внешне неопределимое электрическое поле, вызывающее слабость в теле и мимолётное головокружение.

– Пора идти, – негромко говорит Нажинский. – Начало через пять минут.

– Да, пора, – сглатываю.

Воды бы мне.