25

Утром в теле я ощущаю непривычную тяжесть. Особенно внизу живота, будто перед месячными, но у меня сейчас только середина цикла.

Думать о произошедшем накануне не хочется.

Это была ошибка. Точно и однозначно ошибка. Не знаю, зачем я поддалась и что на меня нашло. И что нашло на Нажинского.

И как теперь мне смотреть на него…

Через полчаса Ромку поднимать в детский сад, а пока я ещё успеваю выпить кофе. Насладиться тишиной и одиночеством.

Выхожу из комнаты и прислушиваюсь. Тихо. Наверное, Нажинский уже уехал в офис, обычно в полседьмого утра его дома уже нет.

Я спускаюсь на кухню. Тут тоже тихо и ещё темно, только светодиодная полоса над столешницей тускло горит. Запахиваю халат плотнее и включаю кофемашину.

– Мне двойной сделай, – слышу сзади и едва ли не подпрыгиваю от неожиданности.

Как я могла не услышать, когда он вошёл?

– Доброе утро, – оборачиваюсь и, не выдержав, опускаю глаза.

– Доброе, – хмуро отзывается Нажинский, окинув меня взглядом, от которого хочется поёжиться.

Он уже одет, как всегда с иголочки. Идеален. Будто это не он вчера был пьяным и эмоционально размотанным. А он был, в этом нет сомнений. И, думаю, очень немногие видели его таким.

Ярослав подходит ближе и сам забирает свою чашку из кофемашины, а я замираю рядом с гулко бьющимся сердцем. Он же делает вид, будто меня не существует. Подносит чашку к губам, отпивает пару глотков, остальное выливает в раковину и уходит.

Когда я остаюсь в кухне одна, то выдыхаю и обессиленно опускаюсь на стул. Дышать в его отсутствие куда легче, но почему-то хочется расплакаться.

Чтобы собрать себя и настроиться на активный день, мне приходится приложить немало усилий. Допиваю кофе и иду в душ, включаю напор интенсивнее, меня резко температуру с горячей на холодную и обратно.

Немного странно ощущаю своё тело. Будто оно… стало более чувствительным, что ли. Не только между бёдер, а всё. Кожа, мышцы.

Но контрастный душ даёт своё, и я подбираюсь. Мысли становятся яснее.

Вытираюсь, натягиваю халат и иду будить Рому.

– Мам, давай сегодня останемся дома, – бормочет он на мои поцелуи и тихое «вставай, родной» и натягивает одеяло до самой макушки, перевернувшись на другой бок.

– Как же так? – удивляюсь его просьбе. – Сегодня будний день.

– Ну и что. Вон Костик из моей группы говорит, что иногда им с мамой лень вставать утром, и они остаются дома. Просто так, даже когда не болеют.

– Лень, сынок, та ещё вредина. Сам не заметишь, как она тебя опутает, как паук паутиной, и всё. Даже двигаться не захочешь.

Ромка открыл один глаз, потом второй, посмотрев испуганно, а потом всё же сел и вздохнул.

– Ла-а-адно…

Сын вытащил ноги из-под одеяла и сполз на пол, встал и пошлёпал в ванную умываться, а я метнулась на кухню, чтобы приготовить ему чай и бутерброд. Быстро собрала сумку с ноутбуком, планируя заехать в кофейню недалеко от детского сада и поработать.

Через полчаса мы уже едем в такси. Ромка выглядит сонным и то и дело пытается пристроить голову мне на плечо. Я болтаю с ним, стараясь отвлечь, потому что если ему в машине дать уснуть, то потом можно получить ребёнка в скверном настроении.

В сад мы сегодня едва ли не опаздываем. Но успеваем. Я убираю в шкафчик его уличные вещи, а он убегает в группу на зарядку.

Выхожу из сада и направляюсь в кофейню на углу. Я уже работала тут пару раз. Брала кофе и пирожное и зависала часа на два-три. Так и сегодня планирую, только дольше. Работы очень много.

Делаю заказ и усаживаюсь за самый дальний небольшой столик в углу у окошка. Тут ни я другим посетителям, ни они мне мешать не будем. Открываю ноутбук, нужные файлы и проваливаюсь в мир цифр.

С ними, по крайней мере, мне понятно. Они не врут и очень предсказуемы. Не то что…

– Привет, – отвлекает меня знакомый приятный баритон. – Уже вся в работе?

Поднимаю глаза на Артёма. И если раньше я, встретив его в округе садика, не удивлялась, то после слов Нажинского, что живёт Артём совсем в другой стороне, задумываюсь.

– Привет, Артём, – улыбаюсь. – Да, работы непочатый край.

– Оу, – хмурится. – Ну я ненадолго присяду? Честно-честно, всего десять минут. Заехал кофе выпить перед работой, вообще на вынос купил, а тут увидел знакомое лицо.

Он показывает стаканчик с кофе, а потом опускается на диванчик напротив. Мне нравится общаться с Артёмом. С легко, я не чувствую себя провинциальной и скучной, с ним весело и интересно, но… Сейчас мне как-то не по себе. Сложно объяснить, но после слов Нажинского о том, что он не хочет, чтобы мы с Артёмом общались, и после всего, что произошло вчера ночью…

Моё внутреннее я, привыкшее к свободе принятия решений и действий, восстаёт и очень хочет сунуть под нос Нажинскому кукиш. Но это не игра.

Ловлю себя на том, что сейчас, общаясь с Артёмом, чувствую себя так, будто совершаю что-то противоправное. Испытываю напряжение, даже между лопаток начинает болеть. Хочу, чтобы Артём быстрее ушёл.

– Ты что-то расстроена как-то, Сонь, – хмурится Бразинский, когда я пропускаю его шутку мимо ушей и не реагирую на неё. – С Яром поцапались?

– Что? – удивлённо вскидываю на него взгляд. – Нет, а должны?

– Да он вчера не в духе был, – пожимает Артём плечами. – Обычно в годовщину смерти что отца, что матери, он бухает. А вчера ещё и крупный контракт сорвался.

– Вчера была годовщина смерти его матери?

– Да, – кивает Артём. – Ни мать, ни отец его в детстве вниманием не баловали, знаешь ли, но он почему-то вот так тяжело год за годом переживает их смерть.

– Расскажешь? – во мне вспыхивает интерес. Мне почему-то становится интересно, почему Нажинский такой, какой есть. И тут однозначно корни из детства. Не самого счастливого детства.

– Сонь, Яр – мой друг, – Артёму, кажется, становится неудобно. – Но ведь у вас ребёнок. Это семейное… В общем, не было там особой ласки и любви, понимаешь. Мать была помешана на успешности и презирала своего мужа за то, что у него не особенно-то дела шли вгору. Тот, в свою очередь, устал от этого и от семьи отдалился. А Ярослава вообще время от времени не признавал своим. Считал, что жена нагуляла. И Яру всё детство приходилось доказывать, что он чего-то стоит. Но родителям было мало.

Перед глазами возникает образ маленького мальчика. Умного, чрезвычайно опрятного, но с печальными глазами. Он заканчивает играть на скрипке сложнейший этюд, подобранный совсем не по возрасту, опускает смычок, смотрит с надеждой, но так и не удостаивается даже скупой улыбки от матери. А отца в зале и вовсе нет.

Сердце щемит, и мне в эту секунду очень хочется прижать к себе Ромку и прошептать ему, что я его люблю очень-очень и никогда с ним так не поступлю. Что горжусь им. И сказать, что даже если бы ему было бы нечем похвастать, то я всё равно бы его любила. Просто так, за то, что он мой сын.

А потом вспоминаю жаркий, полный прорвавшейся боли шёпот:

«А как можно, София? Как? Научи…»

Но тут же перед глазами встаёт вид Нажинского утром: полная броня. Как ни стучись, как ни бейся – только сама в лепёшку превратишься.

Может, ему и не нужно иного? Может, он настолько закостенел в своём одиночестве, что уже ничему извне и не пробиться?

– Ладно, Соф, мне пора, – Артём встаёт. – Может, поужинаем как-то на днях?

Это предложение слишком неожиданное, чтобы я на него ответила. Хоть да, хоть нет.

– М-м… посмотрим, – отвечаю что-то неопределённое, а потом киваю и сразу уставляюсь в ноутбук.

Артём уходит, а я в работу ещё долго не могу включиться. Приходится сильно постараться.

Вечером, когда Рома уходит в постель, сыграв партию в шашки с Ярославом, я тоже собираюсь. Иду в кухонную зону, чтобы выпить перед сном стакан воды.

– Как сегодня кофе попила? – слышу за спиной голос на несколько тонов холоднее, чем сейчас был в разговоре с сыном.

Я оборачиваюсь резко и замираю. Сердце снова бьётся в груди быстро и громко, что уже становится привычным в присутствии Нажинского. Я ничего плохого не сделала, но чувствую себя так, будто меня за руку поймали на чём-то нехорошем, противоправном.

– Отлично, – прищуриваюсь и смотрю на Нажинского. Свои границы я всё же намерена отстаивать.

Ярослав смотрит долгим тяжёлым взглядом, а меня будто под этим взглядом парализует. Ни рукой, ни ногой пошевелить, будто в паутине запуталась.

– Подпиши, – бросает на стол пачку бумаг и намеревается уйти.

– Что это? – беру бумаги в руки.

– Брачный контракт.