26

– Подписала?

Утром в шесть Нажинский спускается в кухню, поправляя галстук, пока я делаю себе бутерброд.

– Нет, отвечаю, не оборачиваясь.

– Показать юристу – верное решение. Всегда нужно так делать. Но там нет подвоха, ты и сама, думаю, разобралась.

– Нет, Ярослав, – разворачиваюсь и опираюсь бёдрами на столешницу, сложив руки на груди. – Я не буду ничего показывать юристу. Просто потому, что не стану ничего подписывать.

Вчера я действительно очень внимательно прочла договор, но подписывать в любом случае не собиралась. В нём нет каких-то ужасных условий. В первую очередь я изучила вопросы об опеке в случае развода – совместная. То есть это не какой-то хитрый план лишить меня сына. Кроме того, в договоре есть пункт, определяющий мне приличное содержание. Не сыну, а именно мне. Даже в случае развода.

Но… я ему не содержанка. И вообще, всё это дичь какая-то.

– Вот как, – поднимает он брови с деланным удивлением. – И в чём же причина такого нерационального, и даже глупого решения?

Я наблюдаю, как Нажинский с абсолютным холодным спокойствием, будто мы обсуждаем погоду, берёт кружку, ставит под сопло в кофемашину, выбирает режим.

Нерационального.

Вот в этом весь он. У него всё делится на рациональное и нерациональное. Человек-машина. Робот со стальным механизмом вместо сердца и программой вместо души. А то что было позавчера, видимо, редкий единичный сбой.

– Потому что я против. Потому что брак – это семья, а не проект, Ярослав. Ты вообще чувствуешь разницу?

– А какая разница, София? – поворачивается и делает глоток из чашки. – Как и любой проект, брак предполагает собой бюджет, задачи, основную цель и результат. Документальное сопровождение и функциональное участие всех членов. К тому же, мы уже всё обсудили, к чему сейчас твои капризы? Если есть конкретные предложения по пунктам – я слушаю.

Интересно, под обсуждением он подразумевает тот разговор в машине? Предложение руки и сердца от Нажинского, так сказать.

Хотя, о каком сердце может идти речь.

– Да, по пункту «любовь», к примеру. Его там нет. И я тебя, Ярослав, не люблю.

– Я уже говорил: она не обязательна. Я ведь тебя тоже не люблю. Сексуального влечения достаточно, мне давно стоило найти постоянную партнёршу. Одноразовый секс неудобен, опасен в медицинском плане и утомителен в организации.

Интересно, мне вот после всего этого надо смеяться или плакать? Или плакать от смеха?

– Какого влечения, Ярослав? – тру виски, потому что в них уже начинает покалывать от ощущения сюрреализма. – Ты… ты ведь бездушная машина.

– Мне показалось, позавчера ты отнеслась к нашему сексу вполне благосклонно.

– Это была ошибка! – говорю громче, чем стоило бы, а потом не выдерживаю и опускаю глаза, чувствуя, как кожа на щеках вспыхивает. – И тебе не эскорт для «удобного, безопасного в медицинском смысле» секса.

Хочется приложить холодные ладони к щекам. Вот только в смущение перед ним впадать не хватало.

– В любом случае, – от его тона начинает веять морозом. – Контракт ты подпишешь, София.

– Даже так? – я злюсь, и мой голос начинает звенеть. – Так может, тогда сам его за двоих и подпишешь? Зачем предлагать мне изучить?

– Доброе утро, – слышится сонный голосок сзади. – Вы ругаетесь?

И я, и Нажинский оборачиваемся как по команде. Ромка стоит босыми ножками на полу, волосики растрёпаны, глазки сонные, но во взгляде напряжение. Он прижимает к себе любимого плюшевого динозавра и чуть втягивает голову в плечи. Ему тревожно, я это сразу чувствую.

– Нет, малыш, – спешно подхожу к нему и присаживаюсь. Глажу бархатную щёчку и целую в носик. – Всё хорошо.

– Мне показалось…

– Нет, Роман, – к моему удивлению вклинивается Нажинский, а не уходит молча, как обычно. – Мы с мамой просто обсуждали некоторые важные вопросы и пока не пришли к консенсусу.

– Кон… сун… су…? – пытается выговорить Рома, глядя на отца.

– Общему решению, – находит Нажинский более понятный вариант. Конечно, что удивительного, что четырёхлетний ребёнок не понимает слово «консенсус»? – Но тебе не стоит переживать, мы с этим обязательно разберёмся.

А потом вообще происходит странная вещь. Ярослав подходит и прикасается ладонью к макушке ребёнка, гладит в пару движений. Самое интересное, что его, кажется, и самого это удивляет. А вот Ромка сразу выдыхает всё напряжение, расцветает и улыбается, подходит и обнимает Нажинского за ноги.

– Ну, мне пора, – Ярослав на несколько секунд кажется растерянным. – До вечера, парень.

– У нас сегодня партия в шашки или мультик?

– Давай вечером решим.

Вот так спонтанность. Даже не запланирует и не запишет в ежедневнике? Или не сообщит секретарше, чтобы внесла в планер?

Нажинский уходит, мы с Ромкой тоже собираемся и едем в детский сад. Как и вчера, я провожаю его в группу и иду в кофейню по соседству работать. В двенадцать у меня маникюр, и я как раз успеваю закончить расчеты и отправить готовый документ заказчику.

Мастер работает качественно и быстро, и уже в половину второго я выхожу из салона. Достаю телефон, чтобы вызвать такси и вдруг с ужасом обнаруживаю четыре пропущенных от воспитательницы. Почти час назад!

Воспитатели вряд ли звонят родителям посреди дня, если всё в порядке. Зачем? Уточнить какие-то данные можно и в сообщении. Но четыре пропущенных – это срочно. А я не слышала! Звук зачем-то выключила. Точнее, на ночь ставила на вибро, а утром забыла включить снова.

Руки сразу начинают дрожать. Я скорее набираю номер воспитательницы.

– Анна Фёдоровна, – торопливо тараторю я, когда она отвечает. – Это мама Ромы Жадана, вы звонили, я не слышала, извините. Что-то случилось?

– Здравствуйте, София, – отвечает, а я по голосу пытаюсь спрогнозировать, всё ли в порядке. – Роман жаловался на боль в животе, и его несколько раз вырвало.

О Господи.

– Я уже еду, скоро буду.

– Мы не дозвонились вам, поэтому набрали Ярославу Юрьевичу. Он забрал мальчика минут пятнадцать назад.

– К…куда забрал? – мой мозг, который затопила тревога за сына, тормозит.

– Домой, наверное. Это вы ему позвоните.

– Да, конечно, – смущённо отвечаю воспитателю, прощаюсь и отключаю звонок.

Нажинский забрал Рома? Уехал раньше из офиса? Ничего себе. Но ведь он не знает, что делать, я уверена. Не дай Бог ещё какое-то лекарство ему даст, которое нельзя детям.

Набираю Ярославу, кусая ноготь со свежим маникюром от нетерпения.

– Ярослав, где вы? – спрашиваю, едва он отвечает. – Как Рома?

– Не очень, – отвечает вполне спокойно. Как можно быть таким спокойным, отвечая «не очень» на вопрос о состоянии ребёнка? – Мы подъезжаем к клинике.

– Какой? Где? Я тоже сейчас приеду.

– «Мед плюс» на Баррикадной.

– Еду.

Я отключаюсь и вызываю такси. Сев в машину, напряжённо застываю, вдавив ногти в ладони.

Только бы с Ромкой ничего плохо не случилось!