28

В коридоре квартиры я быстро скидываю сапоги и первой спешу в детскую спальню. Зашториваю окна, откидываю покрывало на кровати. Ярослав заносит Рому, аккуратно опускает его на постель, и когда я уже дёргаюсь, чтобы прикрыть сына одеялком, делает это сам.

А я снова чувствую растерянность. Привыкла заботиться о ребёнке одна, даже мама особо не принимала участия. С одной стороны я рада, что Ромка уже не напарывается на бетонную стену безразличия, как было поначалу, но с другой… Мне как-будто бы страшно, что сын будет во мне меньше нуждаться.

Некоторый эгоизм, что ли, кричащий внутри меня «сын – мой! Только мой!» Хочется запричитать в жанре «Это я ночами не спала и подгузники меняла! Я! Я одна пережила и колики, и первые зубы, и первые разбитые коленки! Я молилась ночи напролёт в отделении инфекционных болезней, когда Ромик в год подхватил вирусную пневмонию! Я-я-я!!!»

Но правда в том, что это был мой выбор. Да, Нажинский решил разыскать нас, когда узнал о том, что больше не сможет иметь детей. Да и не нас конкретно он искал, а своих отпрысков в принципе. Но кто знает, как бы он поступил, если бы узнал, что я беременна. Может, попытался бы отправить на аборт, а может оберегал бы, охраняя каждый мой шаг. Я это уже никогда не узнаю, потому что одна приняла такое решение какое приняла.

И, что самое неприятное, начинаю испытывать за это чувство вины.

Ярослав выходит тихо из комнаты, я же не удерживаюсь, чтобы поправить хотя бы уголок одеялка, а потом тоже выхожу. Спускаюсь на кухню, где Нажинский, сняв пиджак и закатав рукава рубашки до локтей, включает кофемашину.

– Хочешь кофе? – спрашивает.

– Да, спасибо, – киваю, а сама буквально опадаю на стул.

Чувствую, что дрожу. У меня так часто бывает после пережитого стресса. Обычно ванная тёплая помогает расслабиться или чашка горячего сладкого чая с лимоном.

– Я слышу, как стучат твои зубы, – говорит Ярослав, ставя на стол две чашки кофе и тарелку с разогретыми в микроволновке круассанами, а потом и сам садится напротив.

– Я перенервничала, – тру ладонями плечи и почему-то не могу посмотреть на него, избегаю столкновения взглядами.

– Успокойся. У нас есть диагноз, прогноз и план действий.

– Волноваться – нерационально, да? – всё же смотрю на него.

Сарказм не получается. Сказать выходит скорее устало и даже со смешком.

– Именно. Вместо этого лучше изучить выписанный врачом список лекарств и рекомендованную диету. Определить перечень продуктов, которые нужны. Людмилы не будет ещё два дня, она взяла краткосрочный отпуск. Можем нанять повара, чтобы готовил ребёнку.

– Не нужно никого нанимать, я сама всё приготовлю. У тебя такая кухня, что это не составит труда.

– Я пробовал рагу, которое ты приготовила. Очень вкусно, – говорит неожиданно Нажинский, делая глоток кофе. – Домашняя пища, оказывается, тоже может быть вкусной.

Я зависаю. Такой комплимент настолько неожиданный, что заставляет растеряться. Наверное, я бы меньше удивилась, если бы он сейчас сказал, что ему нравится моя грудь. Или что-то подобно. Но рагу…

– Спасибо, – отвечаю, откашлявшись. – Готовить совсем несложно, когда есть из чего и на чём.

– Если у тебя есть желание, ты могла бы готовить чаще. Ужин, к примеру.

– Я подумаю над этим.

Разговор настолько странный, насколько вообще может быть. Он предлагает нам собираться всем вместе за ужином? Что будем обсуждать? О чём говорить? Может, мне ещё начать ему рубашки гладить и по утрам галстук завязывать?

Но свой сарказм я решаю оставить при себе. Достаю лист с распечатанными рекомендациями врача и внимательно изучаю. Проговариваю себе под нос лекарства и продукты.

– Закажи доставку или составь список, пока буду в офисе, пошлю курьера в аптеку и магазин, а к вечеру всё привезу. Я буду непоздно.

– Хорошо.

Честно говоря, мне хочется, чтобы он быстрее уже уехал в свой офис. Вот так сидеть с ним за столом, обсуждая бытовые дела, мне совсем непривычно. Дискомфортно. Я не понимаю, как вести себя с ним, особенно после фактически брошенного в лицо брачного контракта и обозначенного отсутствия выбора.

Поэтому когда Ярослав набрасывает пиджак и уезжает, я выдыхаю. В дополнение к этому человеку нужна инструкция, как с ним себя вести и о чём говорить, потому что самой мне не понять.

Немного успокоившись после пережитого, я переодеваюсь в домашний костюм, проверяю, есть ли в холодильнике еда, которая будет соответствовать назначенному Роме питанию. Есть куриный суп, Людмила Васильевна вчера варила. Отлично подойдёт.

Потом открываю ноутбук и начинаю штудировать сайты на предмет рецептов вкусных блюд, которые можно приготовить в рамках Ромкиной диеты. Когда нахожу описание овощного рагу с курицей, то ловлю себя на том, что неосознанно улыбаюсь. Одёргиваю себя и скорее перелистываю страницу.

Ромка спит долго. Боль и стресс всегда утомляют, и организму нужно время на восстановление, а сон для этого подходит лучше всего. Я его не бужу, думаю, и в ночной сон он уйдёт непоздно. Просыпается уже ближе к вечеру.

– Мам, а где папа? – спрашивает первым делом.

– На работу уехал. Говорил, вернётся пораньше.

– А он купит мне того вкусного динозавра?

– Солнышко, тебе такое пока нельзя, – отвечаю, а Ромка сразу начинает кукситься, поэтому мне приходится тут же пообещать ему что-то взамен. – Но мы с тобой сами сделаем зефир. Доктор сказал, что его можно.

Рома вздыхает, но соглашается.

В начале восьмого возвращается Нажинский. Он привозит лекарства и продукты по списку, что я ему сбросила. Выглядит уставшим и каким-то даже злым. Я уже ожидаю, что он отмахнётся от Ромки и уйдёт в свой кабинет, но Ярослав снова меня удивляет. Переодевается в свободные домашние штаны и футболку и спускается в гостиную.

Пока я стою у плиты, они с Ромкой усаживаются на диване и раскладывают уже привычную партию в шахматы. О чём-то негромко переговариваются, но мне не слышно, о чём именно.

Цепляюсь за мысль, что мне, наверное, и не нужно знать. Пусть у них будет что-то своё.

– Мам, мне спать пора, – дёргает меня сзади за спортивную кофту Ромка, чем очень удивляет меня, потому что обычно его приходится уговаривать и убеждать с разной степенью строгости. – Папа сказал, что пора ложиться. Так я быстрее выздоровлю и тогда он покатает меня на машине на переднем сидении.

Вау, Нажинский начал договариваться с ребёнком? А не «мальчик, так надо».

Я наливаю Ромке его вечерний стакан молока, и мы уходим в детскую. Засыпает он быстро, хотя дневной сон был длинным. Даже сказку дослушать не успевает.

Я выхожу из его комнаты, тихонько прикрыв двери, и возвращаюсь на кухню. Нужно достать чашу из мультиварки, чтобы запеканка на завтра остыла.

В кухне и гостиной тихо, свет погашен. И я, проходя мимо дивана, вздрагиваю от неожиданности, когда понимаю, что Ярослав сидит в полутьме, запрокинув голову на спинку дивана. Верхний свет погашен, только полоса над столом из кухонной зоне и отсвечивает.

– Думала, ты ушёл.

Он отрицательно мычит и поднимает голову. Свет приглушён, но и его достаточно, чтобы заметить, что глаза у Нажинского красные и уставшие.

– Тебе плохо?

– Голова болит, – говорит немного хрипло.

– Таблетки?

– Не помогают.

– К врачу обращался?

– Некогда, – качает головой и трёт глаза основанием ладоней. – Сядь рядом.

Его просьба обескураживает. Чем ему это поможет? Но отказать я почему-то не решаюсь. Сажусь на диван где-то на расстоянии метра и вздрагиваю, когда Нажинский укладывается головой мне на колени, а потом берёт мою ладонь и кладёт себе на лоб.

– Так хорошо, – шепчет, шумно выдыхая, и прикрывает глаза.