41

София

– Мам, я устал.

Ромка жалуется редко, но, видимо, сейчас ему совсем невмоготу идти. Он аккуратно вытаскивает свои пальчики из моей руки и присаживается на корточки.

Сердце рвётся в клочья – так мне жалко его и переживательно. И страшно.

– Малыш, я сама едва ноги передвигаю, – присаживаюсь перед ним прямо на снег. – Но нам нужно идти. Скоро начнёт темнеть, а мы всё ещё не дошли до остановки или хотя бы до дороги.

Мы действительно идём уже достаточно долго, часа два минимум. Ещё и по снегу. Но ни остановки, ни хотя бы одной машины так и не встретили. Я стучала в несколько домов, мимо которых мы проходили, но мне так никто и не открыл. Даже в том, из трубы которого вверх тянулся слабый дымок. Может, хозяин не слышал, а может, уехал. Или же просто решил не открывать: места глухие, мало ли кого сюда в разгар зимы занесло.

Мысль о том, что придётся вернуться в тот дом, пугает, но ещё страшнее думать, что до ночи мы так и не выйдем к дороге. А если и вернёмся, то что дальше? Уже сутки прошли, а за нами никто так и не приехал. Ни Ярослав, ни Артём.

– Давай чайку по глоточку и дальше, солнышко? Хорошо? – уговариваю Ромку, но и себя тоже.

Ромка угрюмо кивает и вытирает нос, едва слышно всхлипнув. Я обнимаю его и крепко целую в щёку. А у самой щиплет глаза, приходится зажмуриться, пока он не видит, крепко-крепко.

Мы справимся. Нас двое. Я и мой сын – мы сила!

– Держи, сынок, – озябшими руками достаю из рюкзака термос и откручиваю крышку, плещу туда чаю. Уже около трети осталось, себе определяю всего глоток, а остальное пусть Роме будет.

Ромка обхватывает ладошками и подносит ко рту. Дует на чай, разгоняя пар, а потом понемногу, маленькими глоточками выпивает.

Надо идти. Я упаковываю термос обратно, вручая Ромке несколько печений. Он поднимается, кладёт их в карман куртки, но вдруг на его личике отражается испуг.

Я даже отреагировать не успеваю, когда слышу рядом горячее дыхание. Не человеческое.

Не знаю, какие древние реакции включаются во мне, но действую я моментально. Бросаюсь на Ромку и валю его на снег, закрывая собой, пока огромный пёс цепляет меня своим мохнатым боком.

Сворачиваюсь клубком, пряча сына под собой, зажмуриваюсь от жуткого рычания и зловония, исходящего из собачьей пасти, клацнувшей над головой.

Боже, неужели это и есть конец? От огромной псины не спрятаться и не убежать даже самой, не то что с маленьким ребёнком. Ещё и по снегу. Да и некуда бежать.

– Мама, – тихо всхлипывает Рома и начинает плакать, цепляясь пальчиками за воротник моего пальто.

Молчу, сжимаясь над ним в ожидании болезненного укуса, но пёс лишь рычит, стоя над нами. Ничего не происходит, но пошевелиться я боюсь.

– Рик! Фу! – слышу громкий низкий окрик, а пёс тихо поскуливает над нами, перетаптываясь, и отходит на несколько шагов.

Но я всё равно остаюсь неподвижной. Снег обжигает руки и лицо, но сейчас я совершенно на это не реагирую. Кажется, что стоит мне дёрнуться, и пёс вцепиться в меня или, не Бог, в Ромку. Поэтому так и остаюсь без движений, пока не слышу ближе мужской голос, приказывающий собаке отойти.

– Вы как? – мужчина приседает рядом. – Целы? Помощь нужна?

Я, дрожа всем телом, наконец сползаю с Ромы, всё ещё с опаской поглядывая на здоровенного мохнатого кавказца, присевшего у ног хозяина, но всё же смотрящего на нас настороженно. Тяну сына к себе и крепко прижимаю.

– Не бойся, малыш, у собаки есть хозяин, – шепчу, поглаживая по спине.

– Рик без команды не тронет, но напугать может, да. Мы как раз дежурили по предлеску. А вы вообще как тут оказались-то? – спрашивает мужчина.

– Заблудились, – отвечаю осторожно, рассматривая незнакомца и продолжая прижимать к себе ребёнка.

Мужчина крупный, лет под пятьдесят. На нём массивная тёплая куртка защитного цвета, ватные штаны и тёплая меховая шапка, а на лице короткая, аккуратно стриженная борода с уже преобладающей сединой.

– Далековато прогуляться вышли, – прищуривается мужчина, а в глазах проскальзывает недоверие. Но он имеет на него право, как и я. И, кажется, за мной он это право тоже признаёт. – Обидел кто?

Не знаю, кто он и откуда. Но мне почему-то кажется, что плохого нам с сыном он ничего не сделает. Это всего лишь внутреннее ощущение, ни на чём не основанное, но я ему доверяю. Да и выбора-то нет. Лучше бы прислушалась к себе, когда Бразинский в машину сесть предложил. Если бы отказалась, не думаю, что силком бы заталкивал. Но тогда я свой внутренний голос, сигналящий, что что-то не так, неправильно, не послушала.

Да и сил уже совсем нет. Я просто опускаю глаза, и мужчина это всё понимает.

– Целы? – спрашивает тише, но серьёзнее.

Я в ответ киваю и смотрю открыто. Хочется прошептать «не обижайте нас», но при сыне не решаюсь, он и так чувствует, что я на пределе. Это пугает его.

– Ну вставайте, а то на снегу холодно, – он встаёт сам и помогает подняться нам. – Замёрз, пацан? Устал? Давно, наверное, топаете.

Ромка кивает, и мужчина подхватывает его на руки, будто тот совсем ничего не весит.

– Меня дядя Петя зовут. Я лесник. Мой дом чуть дальше, – объясняет мне и Роме. – Сейчас вас отведу к себе, отогреетесь, поедите, а потом отвезу на станцию, там электрички в город мотаются. Вам же в Москву?

– Да, – снова киваю.

– Деньги есть? – спрашивает, а я даже теряюсь сначала. Вспыхивает тот самый страх из девяностых, когда мама строго настрого говорила не считать деньги при посторонних.

– Карта. Билеты смогу купить.

– Ну и отлично.

Он идёт размашисто, будто и не по снегу вовсе, а я пытаюсь успевать за ним. Ромка повис на плече дяди Пети тряпочкой и уже моргает медленно, готовый уснуть.

Этот мужчина и то, что мы его встретили – подарок небес. Именно так я предпочитаю думать, чтобы не сходить с ума от страха, что сейчас иду с ребёнком в лес в какой-то дом к какому-то незнакомцу.