Глава 18. Платон

В жизни Платона было много женщин.

Худых и пухленьких. Низких и высоких. Узких и не очень. Застенчивых и раскрепощённых. Неумелых и опытных.

Когда ты молод здоров и горяч — всё равно кого трахать.

Она может сделать всё сама и отскакать на члене пару десятков километров, а может лежать бревном. Может брить на лобке волосы, а может растить в лучших традициях Тинто Браса. У неё может быть крошечная грудь с торчащими сосками, а может — большая, тяжёлая, молочная. Всё равно. Всё. Равно.

Запоминаются не волосы, цепляют не идеальные формы, заводит не цвет волос, реагируешь не на мастерство. Встаёт на любую. Мужчина вообще по сути неразборчив. Так заложено природой. Но каждый раз, где-то внутри, засовывая в неё член, ты точно знаешь: она или не она.

И не важно девственница она или проститутка, засыпает постель крошками, когда ест или истово следит за чистотой, есть только один показатель того, когда не всё равно — если хочется сказать: «Моя!»

И с кем, в какой момент тебя накроет это чувство и застанет врасплох — не узнаешь наперёд.

Пока не накроет.

Сдержанный в жизни, немногословный, Платон не умел ухаживать, не знал красивых слов, его пугала романтика. Но он умел трахать. И в постели не знал запретных тем, неприемлемых ласк, неподобающих поз.

Ненасытный, страстный, неутомимый, он думал, что нашёл себе идеальную пару — женщину что была его на шесть лет старше. Она так же, как и он, любила секс. Она всегда была готова, горяча, доступна. Он думал — это Эверест. Дальше — только вниз.

И он не хотел портить этой девочке первую ночь, принуждать её к сексу и вообще смешивать их биографии. Хотел просто немного мести и красивых фотографий. А когда она завелась — слегка облегчить её нелёгкую долю во время игры в секс.

Но всё к чёртовой матери полетело в тартарары и пошло не по сценарию, когда их словно обвили высоковольтные провода. Пробки перегорели. Свет погас.

Он бы отрезал себе член, если бы не вставил его в неё — такое у него было чувство.

Не потому что он её хотел — потому что она хотела его.

Это было сбившее с ног, неожиданное, потрясающее чувство.

Не он её боготворил. Она — боготворила его.

Она не откликалась на его ласки, а любила его пальцы. Не возбуждалась — истекала соком для него. И член не принимала, позволяя себя трахать, она словно была создана для него и так его хотела, что он пил из этого родника и не мог напиться. Кончал и не мог кончить.

— Как себя чувствует моя маленькая? — раздвинув ножки, он поцеловал её между них. — Болит?

После того, как он первый раз её трахнул, потом снова трахнул, и опять трахнул Платон чувствовал себя виноватым, но, черт побери, хотел ещё.

Как ни старался он быть осторожен, он всё же был великоват для неё. А он увлёкся.

— Моя бедняжечка, — с двух сторон от дырочки облизав губки, он обхватил губами клитор и поиграл языком.

— Это нормально, что с меня течёт? — выдохнула Янка, подавшись к нему.

— Да, детка.

— А что я снова тебя хочу.

— О, да, детка.

— А если я хочу его? — показала она на, конечно, уже вздыбившийся член.

— Видишь, как он тебе рад. Хочешь его приласкать?

Он положил на ствол пениса её руку.

— Не бойся, он не отвалится…

Есть женщины которых невозможно расшевелить: они стесняются, они зажимаются, хоть тысячу раз её люби, она останется зажатой. Есть женщины, которых невозможно остановить: их ненасытное лоно не миф и не из анекдота. Есть те, кого надо раскрывать, как бутон, открывая лепесток за лепестком, пока они расцветут. А есть — она.

Та, что только что потеряла девственность.

У неё всё болело, но она была счастлива.

— Я должна тебя ненавидеть?

— За что?

— Ну у меня много причин. Ты предложил мне секс за деньги. Ты женат. Ты снял компрометирующее видео.

— Как хочешь, — улыбнулся Платон. — Тебе было плохо со мной?

— Мне было так хорошо, что до сих пор хорошо. Это плохо, что я счастлива?

— Это ужасно, конечно, даже не знаю, что же мне делать с тобой такой.

— Я распущенная, беспринципная, гадкая?

Он приподнял одну бровь, думая, что же ей ответить, но она опередила:

— Сделай мне приятно ещё.

— Не знаю, смогу ли я, — улыбнулся он.

Но она уже вскарабкалась на него сверху.

— Мне нравится, как ты целуешься. И как пахнешь. И как дышишь.

— А что не нравится?

— Что нельзя ещё. И вот когда ты так смотришь, мне нравится. Смотри так ещё.

— Давай я, знаешь, что сделаю ещё? Покажу как можно больше не травмировать твою израненную дырочку, но нам обоим будет приятно.

— Святая залупохрень! — выгнулась она. — Как ты это делаешь?

— Просто хочу тебя и всё.

— Хочу тебя. Та-дам, — сделала она пас рукам, как фокусник. — Всё, теперь у меня тоже волшебные руки. Не целуй их, ты всё испортишь! Они же заколдованы…

— О, черт! У меня такие чувствительные соски, — удивлялась она, когда он словно открывал её — ей.

Она бегала по комнате радостная, голая, возбуждённая.

Они ели на кровати, пачкаясь едой и слизывая её друг с друга.

Она с упоением позволила ему кончит между её грудей.

И с таким восторгом обслюнявила его член, что и в рот ещё толком не успела взять, а он уже кончил.

Она была чистый восторг. Неразбавленное наслаждение. И что-то из тяжёлых наркотиков.

Платон с тоской подумал об этом утром, когда пришло время расставаться.

День был солнечный, но по-прежнему холодный.

Платон вздрогнул, пожалев, что не одел ничего потеплее костюма, когда вышел её проводить до машины. Она зябко куталась в своё новое пальто, но на её лице не было ни грусти, ни сожаления.

— Спасибо, Платон Прегер, — чмокнула она его в щёку. — Мне было с тобой хорошо. Очень.

— И мне с тобой было… хорошо, — подавил Платон порыв её обнять и про себя добавил: моя девочка.

Захлопнул дверь машины. Махнул рукой.

Достал из кармана телефон: звонки, звонки, сообщения, сообщения.

Привычная жизнь требовала его участия.

Он выдохнул, отпуская девушку как сон. Приятный, волшебный, сказочный, но всего лишь сон.

Вызвал свою машину. И поднялся в номер забрать вещи.

На столе лежал перевёрнутый договор.

На последнем листе было нарисовано сердечко и написано:

«Ты сказал найти того, кого захочется запомнить. Я нашла. Ты — лучший!»

* М.Ю. Лермонтов, «Утёс»