Глава 31. Платон

Он хотел бы напиться, но не мог.

Платон Прегер нарезал круги по квартире, не в состоянии ни лечь, ни сесть, ни остановиться, когда позвонили в дверь.

— Ну хоть что-то! — сказал он вслух, решив, что приехал Селиванов.

Но в дверях стоял не Гриша.

— Илья? — Прегер попятился, уступая ему дорогу.

— Прости, что поздно, — повернулся к нему парень, когда Платон закрыл дверь.

— Ну, я, как видишь, тоже не сплю, — оценил он костюм, в котором Платон видел его на дне рождения. Прегер и сам до сих пор ходил в брюках, рубашке и жилете, снял только смокинг да галстук, словно не всё ещё сделал за этот бесконечный день. Как знал.

И то, что Илья сразу с порога обратился к нему на «ты» показалось Прегеру хорошим знаком. И то, что приехал. И даже этот костюм и мятая рубашка — что-то было в ней символическое что ли, истерзанное. О том, что Илья будет чувствовать себя именно так после разговора с Селивановым и визита в пансионат, Платон подозревал. Не знал только достучится ли до него Гриша и что скажет ему мать.

«Раз он здесь, надеюсь, она рассказала правду», — решил Прегер, махнув рукой в сторону кухни.

— Чай, кофе, или, может, налить тебе чего-нибудь покрепче? — спросил он как радушный хозяин.

Илья отрицательно покачал головой, но пошёл за Платоном. И пока Прегер доставал из холодильника оставленные домработницей закуски, обойдя просторное помещение, встал у окна.

— Сначала я всё думал «Почему?», — выдохнул он и опёрся спиной о подоконник. — Почему после похорон ты ни разу не заехал, не узнал, как мы, что у нас.

Платон замер, держась за открытую дверь холодильника.

«Что отца убил я, он решил не сразу, — мелькнула мысль. От неё сразу и потеплело, и заледенело на душе. Первое — потому что Илья сомневался, не верил, несмотря на то, что нашёл запонку. А второе: — Не моё ли «бегство» его и убедило, что я виновен?»

— Ты не представляешь, как мне трудно было этого не делать. Как невыносимо больно было потерять тебя. Ведь ты был мне как сын, Илья. Больше, чем сын, которого у меня никогда не было.

Прегер с силой захлопнул холодильник, обошёл большой стол-остров и встал напротив Ильи.

— Больше всего я жалею именно об этом, что послушал тогда твою мать и сделал так, как хотела она: чтобы я не звонил, не приезжал, и вообще забыл о вашем существовании. Я думал, так будет правильно, и ей действительно это надо. Думал, так будет лучше для нас всех. Если бы я знал… — развёл он руками.

— Ты пытался нас защитить? — смотрел на него Илья. Без гнева, без злости, без раздражения, но столько боли было в его глазах, что Прегеру физически стало трудно дышать.

Он расстегнул чёртову жилетку.

— Как мог. И, честно говоря, наивно думал, что у меня получилось.

— У тебя получилось, — горько усмехнулся Илья. — Мать не посадили. Никто даже не догадался, что отца застрелила она. Разве что Тополев. Но, видимо, только благодаря ему дело и спустил на тормозах?

Платон тяжело вздохнул: а кому же ещё? О том, в какую сумму это обошлось Прегеру, даже неприлично и вспоминать, но что сейчас, что тогда Платон об этом не думал — он бы отдал последнее, чтобы защитить жену и сына друга. Он бы сделал что угодно ради него, а это и было последнее, что он мог для него сделать.

— Скажу больше, — продолжил Илья, когда Прегер ответил ему лишь невнятным движением плеч, — за все эти годы даже я не догадался, что отца убила она. И, если бы не нашёл ту запонку и ты не стал нас избегать, наверное, никогда бы не поверил, что отца убил ты, — он тяжело вздохнул, подтверждая худшие опасения Прегера. — Но я соврал, Платон. Я помню почему её взял. Потому что это была твоя запонка. В тот момент, когда её увидел, я подумал, что её не должно быть здесь и достал. Не испугавшись ни крови, ни страшных остекленевших глаз отца. Я не думал о страхе, я думал только о том, что это может навредить тебе, поэтому я должен её забрать.

— Так и вышло, Илья, что ты меня спас, — потёр Прегер грудь. Под рёбрами слева нестерпимо ныло. — Я не видел, что потерял запонку. Все эти годы я понятия не имел где именно она расстегнулась. Но тот день, когда твоя мать позвонила в истерике и сказала, что убила мужа, я не забуду никогда.

Он и сейчас помнил этот звонок, словно услышал его только что.

Она так его ревновала, Галя Тольку, так бесилась из-за его измен, что, когда он очередной раз явился утром весь пропахший женскими духами и испачканный помадой, просто достала из сейфа ствол и разрядила обойму в ответ на его самодовольную усмехающуюся рожу.

А потом бросила пистолет, выбежала из дома и позвонила Прегеру.

Где тогда был Прегер и что делал, как ни странно, он не запомнил. Мир раскололся на «до» и «после» этим звонком. Но он помнил всё, что было потом.

Как приехал, но сделать уже ничего было нельзя: Толька умер. Как вытаскивал из лужи крови оружие (тогда, наверное, и оторвалась чёртова запонка), как хладнокровно отдавал распоряжения Толькиной жене: что говорить, что делать.

Тогда он думал, что защищает Илью. «Отец мёртв, мать посадят, с кем останется мальчишка?» — думал он. И сделал всё, чтобы у мальчика была мать.

Если бы он только знал, если бы мог предположить, какой обузой она ему станет и чем обернётся его помощь, то, наверное, и пальцем бы не пошевелил. Наверное. Сейчас с высоты прожитых лет, после всего, что узнал, Платон подумал, что лучше бы её посадили, а он бы усыновил Илью, чтобы мальчишка не попал в детский дом после смерти бабушки. Но уже вышло как вышло.

— Почему ты не пришёл? — снял он чёртову жилетку и открыл настежь окно, подставив лицо свежему ночному воздуху. — Почему ни разу не позвонил, не рассказал, как вы живёте? Я бы помог.

Илья покачал головой.

— Сначала я решил, что тебе не нужен. Особенно со своими проблемами. Думал, это пройдёт, это временно: мать поправится, возьмёт себя в руки. А потом, когда не прошло, а ты исчез из нашей жизни, мне и пришла в голову мысль, что это ты убил отца. Просить помощи у его убийцы, сам понимаешь, как-то неправильно.

— Понимаю. От любви до ненависти… — кивнул Платон.

— Нет. Я тебя не ненавидел, Прегер. Да и сейчас, — Илья выдохнул. — Даже сейчас, когда узнал, что ты и Янка… Я слышал ваш разговор, вернее, его часть, — в его глазах заблестели слёзы, и он отвернулся. — И хотел бы ненавидеть, но не могу. В конце концов, я сам во всём виноват.

— Ты ни в чём не виноват, Илья. Никто не виноват, — Прегер с трудом вздохнул, такая в груди была тяжесть. — Просто так сложилось. И ничего с этим не поделаешь.

— Нам всегда нравилось одно и то же, — Илья скупым мужским движением вытер глаза. — Правда?

— Поэтому мы и дружили, даже несмотря на разницу в возрасте. Поэтому ты и был мне куда дороже, роднее и ближе даже твоего отца.

— Хорошо, что я не твой сын, — Илья встал, оторвавшись от подоконника.

— А мне жаль, что нет, — развернулся к нему Прегер. И пошёл за парнем к входной двери.

— Всё же хорошо, — упрямо покачал головой Илья. — А то это осложнило бы всё куда сильнее, — он сам открыл замок, взялся за ручку и, прежде, чем выйти посмотрел на Платона: — Она твоя.

— Нет. Нет, Илья, она выбрала тебя, — дёрнулся Прегер ему вслед, чтобы остановить.

Но тот смерил Платона непреклонным взглядом:

— Не важно, кого она выбрала сейчас. Она — твоя, Платон. Не проеби свой шанс. Ещё одного у тебя не будет.

И побежал вниз по лестнице.

Она твоя…

Платон видел сильных людей. Видел очень сильных, несгибаемых, несокрушимых. Но этот мальчик вырос не просто сильным, он вырос львом. Могучим. Бесстрашным. Волевым, отважным, упрямым. Только главной в нём была не сила, не сокрушающая мощь его мужской красоты, не мужество и стойкость, не ум и смелость. Главным в нём было благородство.

Благородство его мятежной и чистой души.

«Просто он выбрал не тот путь, Платон. Мстить, лгать и вариться в грязном котле продажной любви без сожалений и угрызений совести — не для него, — с горечью сказал про Илью Селиванов и тяжело вздохнул. — Он выгорит дотла, если не поймёт, что поступает поперёк души и не покончит с этим».

Прегер как никогда был с ним согласен.

Но, как и его чёртов помощник, прекрасно понимал: никто не сможет Илье в этом помочь — это его звериная тропа, его жизнь и его путь. Куда бы он ни свернул, только он может его пройти.