Глава 32. Яна

Я позвонила раз сто. Но Илья так и не ответил. Наверное, выключил телефон. А, может, тот сел.

Но я всё равно ждала. Ждала как никогда.

И первый раз за последние дни была уверена в том, что делаю.

— Слава богу! — рванула я к двери, когда щёлкнул замок. Илья!

Он застыл на пороге, словно не ожидал меня увидеть.

— Илья! — повисла у него на шее. Первый раз полной грудью вздохнула его запах и замерла, наслаждаясь этим ощущением — свободы и безмятежности, с которой я могу теперь это сделать.

— Хвостик? — удивился он. И обнял меня так, как обнимал два года до этого — ласково, целомудренно и по-дружески. — У тебя всё в порядке?

— Нет, — уверенно покачала я головой. — А у тебя?

— Полная жопа.

— Как же я рада это слышать, — улыбнулась я. — Конечно, не тому, что у тебя всё плохо, — помогала я ему раздеваться, — а тому, что ты больше не делаешь вид, будто всё хорошо. Мне так много всего нужно тебе рассказать, — остановилась я, держа в руках его пиджак.

— Тогда я тоже рад, — улыбнулся Илья. Забрал одежду, повесил на вешалку. — Мне тоже столько всего нужно тебе рассказать. И я начну, пожалуй, с самого сложного, — упёрся он рукой в косяк двери, нависнув надо мной. Стиснул зубы до играющих желваков. Втянул воздух сквозь зубы. — Я…

— Работал мальчиком по вызову? — перебила я.

— Э-э-э… да. И это тоже, — выдохнул он и посмотрел на меня с сомненьем.

Я перебила его явно неудачно: он хотел сказать о чём-то другом. Но меня это не остановило.

— Божена спорила с матерью, которая запретила ей с тобой встречаться, и показала ей, видимо, твоё портфолио. А я стояла недалеко.

— Ясно, — кивнул он без энтузиазма.

— Мне плевать, Илья! — воскликнула я в ответ на его прикушенную губу. — И что ты трахал жену Прегера — тоже. И кого бы ты ещё ни трахал, и что бы ни делал — для меня всё это не имеет значения. Клянусь, это правда.

— Яна, — покачал он головой. Я пятилась в комнату, и он шёл за мной.

— Мне не надо ничего объяснять, Илья. Я принимаю тебя таким, как ты есть. Целиком. Едино. Неделимо. И только таким, со всем тем, что, может быть, тебе в себе не нравится. И чего ты стыдишься. Ты не должен мне ничего объяснять и ни в чём передо мной оправдываться. Особенно передо мной. Я очень сожалею, что не сказала тебе этого раньше. Я должна была.

— Нет, — покачал он головой и остановился, прижав меня спиной к роялю. — Ты — не должна. И если ты сейчас про Прегера — особенно. Я сам виноват. Я тебя оттолкнул. И всё к чёртовой матери испортил.

— Ничего ты не испортил, — подняла я руки и стала расстёгивать на нём рубашку.

Он прижал мою ладонь:

— Яна, остановись.

— Нет, — оттолкнула я его руку. Сорвала с плеч мятую ткань. А когда рубашка застряла на руках, посмотрела на него укоризненно. — Лучше помоги мне.

— Бесподобная моя, — выдохнул он, так и не шелохнувшись, — не делай того, о чём ты потом пожалеешь.

— Я не пожалею. Никогда. Как бы самоуверенно это ни звучало — никогда, Илья. Клянусь, — лёгким движением расстегнула я замок на спортивной кофте. И осталась ни в чём.

Это ничто ткнулось двумя тёплыми полукружьями в его обнажённую грудь, когда я подхватила его за шею и впилась в губы, никогда до этого так самозабвенно мной не целованные.

Его рука легла на мой затылок. И не знаю о чём думал Илья, когда помог мне избавиться от штанов, я думала о том, как сильно хочу того, что делаю. А ещё какой чертовски холодный рояль. И жёсткий…

— М-м-м, — замычала я, разрывая поцелуй и кивнула в сторону комнаты.

— Как скажешь, свет души моей, — подхватил меня на руки Илья.

Да так и оставил на коленях, когда сел на кровать.

И когда снимал брюки, обнажаясь догола, и потом, двигаясь к центру кровати, так и не отпустил. Обхватив его ногами, я меньше всего и хотела, чтобы отпускал. Первый раз прикоснувшись тем, что так долго берегла, к тому, чего так долго избегала — я испытала почти религиозный экстаз.

Святые Граали! Это было как прикоснуться к чему-то священному и при этом почувствовать сокровенное родство душ и неудержимое стремление друг к другу тел одновременно.

Предвкушение. Сближение. Причастность.

Илья лёг на спину, подхватив меня за ягодицы. Но держал не руками — взглядом.

Взглядом, что ни на секунду от меня не отводил. В нём было всё: желание, сомнение, вопрос. Нежность, благодарность. Любовь. Но я знала как ответить коротко и на всё сразу.

Сейчас… Только сделаю небольшую паузу на «звонок другу».

«Прости, Платон, — прикрыла я глаза. — Я люблю тебя всеми глубинами своей души, но его люблю — тоже. Не так, как тебя, без памяти — сложно, чувственно, одухотворённо. Но люблю. И, если честно, надеюсь, ты один и поймёшь почему я уверена, что эта близость — правильно. Почему сейчас я нужна ему как никогда, а он нужен мне. И сейчас я хочу быть с ним. Здесь и сейчас. Я не знаю, что будет завтра. Я не стану думать, что будет потом. Что будет, то будет. Я очень надеюсь, что ты меня поймёшь. Потому что это ты, обнажив душу, дал мне понять, как это важно — знать, что для кого-то мы важны не за красоту тела и не за деньги, а сами по себе, такие как есть, со всеми нашими ошибками и несовершенством. Ну, а нет — значит, нет. Клянусь, я никогда не буду извиняться за эту ночь. Потому что хочу, чтобы этот секс у нас был. Хочу, чтобы остался между нами, когда может быть, ничего уже не останется. Хочу, чтобы у нас было что-то, где есть только я и он. И ничего больше», — сказала я мысленно. Словно задёрнула шторки. И открыла глаза.

— Здесь только я и ты, не сомневайся, — выдохнула я в губы Ильи.

Святые качели! Меня покачивало от желания. И узел внизу живота требовал оседлать его чёртов член немедленно, но всё остальное настаивало тянуть удовольствие как можно дольше.

И я тянула это чистое блаженство — выгибаться, подчиняясь его рукам и слышать голос тела: сосков, что заныли в его пальцах и просили смелее, сильнее, грубее; горящей от поцелуев кожи, требующей больше, ещё, везде; припухших, покалывающих губ.

Когда Илья слегка меня приподнял, чтобы посадить на себя, я почти взмолилась, чтобы он не осторожничал.

И-и-и… выдохнула с облегчением, когда оказался внутри.

Как же он прекрасен, этот момент. Момент истинной близости, что даёт только единение тел. Где ты беззащитна, а в его руках твоё тело и удовольствие. Где он зависим, и в твоей власти подарить ему разочарование или наслаждение.

Вот только… Ох! Вау! Святая анестезия, где ты?

Я стиснула зубы, кажется, переоценив свои возможности.

Но Илья тут же подхватил меня за ягодицы, не позволив оседлать его глубже.

— Малыш, не торопись, — прошептал он.

— Я не тороплюсь, — тяжело дыша, закрыла я глаза. — Просто не ожидала. Ну пусть! Пусть будет больно. Пусть… А-а-а! Да-а-а! Да-да-да, — выгнулась я, когда он стал двигаться. — О, мой бог! Да!

Как же болели, сжимавшие его член мышцы. Но какой же сладкой была эта боль.

А потом и она притупилась, уступив место чистому восторгу совокупления. Исступления от близости, граничащего с помешательством.

В неистовом слиянии тел, в сладострастном безумии, с которым мы принадлежали друг другу, с нас ручьём тёк пот, но я впивалась зубами в его солёную кожу, слизывала тяжёлые капли, ползущие вниз по вискам, словно морскую воду, и хотела, нет, требовала ещё. Выгибаясь в экстазе. Глотая его жадные поцелуи, ловя наслаждение волну за волной, и то завывала от восторга, то хныкала от счастья, а потом… Потом меня накрыл девятый вал, и я улетела куда-то далеко-далеко к прекрасным звёздам.

— Я люблю тебя, — шептали они мне голосом Ильи. — Как же я тебя люблю.

— Я тебя тоже, — отвечала я их мерцающему сиянию. — И всегда любила, хоть и не знала об этом…

Я приоткрыла один глаз. За окном серело раннее утро. Но я лежала одна.

— Илья! — подскочила.

— Я здесь, здесь, — поймал он меня у двери в комнату.

— Господи, я думала ты уже уехал, — вцепилась я в него. Комок подступил к горлу — как же не хотелось его отпускать.

— Собираюсь, — поцеловал он меня и показал на открытую сумку.

— Сколько времени у нас осталось?

— Пару часов, — прошептал он.

О, нет! Нет! Я ещё не готова с ним расстаться. Меня ещё потряхивало от его прикосновений. От его поцелуя заныл низ живота. И от теплоты его объятий закружилась голова.

— Ты хоть немного поспал?

Он покачал головой, скользнув большим пальцем по моим губам, оставил на них ещё один поцелуй, а потом только ответил:

— Но буду очень благодарен за кофе.

Ноги тряслись, всё болело. Но, когда Илья вошёл на кухню и обнял меня сзади, я приняла его объятия как дар. С благодарностью.

С благодарностью за эту ночь. За возможность узнать как это важно — суметь доверить свою душу, свои чувства, своё тело другому человеку и получить то же безграничное доверие в ответ. За возможность быть собой.

И как Илья ни возражал, я поехала с ним в аэропорт.

— Я не знаю, что тебе сказать, Хвостик, — стояли мы у входа в пограничную зону, прощаясь. Илья Лейкин — как всегда прекрасен, я — заглядывая ему в глаза. — Это было…

— Я была хороша? — улыбнулась я.

— О-о-о, детка, ты была недосягаема. И больше всего на свете я хотел бы назвать тебя своей, но… — от тяжело вздохнул, — мы же оба знаем, что это невозможно.

Я кивнула, даже не пытаясь спорить, и ткнулась лбом в его грудь. Я знала, что он поймёт. Губы затряслись. И слёзы — просили их! — всё же потекли, хотя я обещала не плакать.

— Я бы хотела, чтобы это был ты, — обняла я его за талию и прижалась к груди щекой.

— А уж как бы я этого хотел, — погладил он меня по голове. — Но куда больше я хочу, чтобы ты была с тем, кто сделает тебя счастливой. А он может, я точно знаю.

— Как получится, не буду загадывать, — выдохнула я. Это же Прегер! Я подняла лицо к Илье. — Но обещай мне, что ты тоже найдёшь своё счастье.

— После тебя? — улыбнулся он.

— Пусть не сразу, пусть не сейчас, но, обещай мне, что каждый раз, когда ты будешь стоять перед выбором — станешь голосовать за «счастье». Даже если это будет лишь призрачная надежда его обрести. Не за боль и верность тому, чего нет, не за чувство долга, не за принципы, и не за бессмысленный героизм, где он не нужен, а за счастье.

— Ты меня словно на войну провожаешь, — улыбнулся он. — Малыш, я всего лишь на фотосессию.

— Не спорь, — прищурилась я. — Голосуй за счастье! Мой голос уже там, а значит будет или два-ноль, или ничья, а ничья не считается.

— Тогда и ты обещай мне, что никогда не растеряешь доброту, честность, смелость, и эту искренность, которая делает тебя такой, как ты есть.

— Я постараюсь, — я шагнула назад, вытирая слёзы. — Но я всё равно буду по тебе скучать. И сейчас. И когда вернёшься. И вообще.

— И я буду по тебе скучать. И, может, даже буду иногда забегать в универ, чтобы тебя увидеть. Ну или в библиотеку, она же в твоём биологическом корпусе, — улыбнулся он.

— Буду рада тебя видеть. Всегда.

— Удачи, Хвостик, — поднял он руку.

— И тебе… Я так и не придумала тебе прозвище. Поэтому твоё будет — Илья.

— Не возражаю, — подмигнул он.

Развернулся и пошёл.

Подал паспорт. И исчез за раздвижными дверями.

А я села на автобус и поехала выполнять его последнюю, в нашу с ним недолгую пору, когда я была его девушкой, просьбу — навестить маму.