Глава 33. Яна

Честно говоря, я не знала, как буду смотреть в глаза этой женщине.

После всего, что рассказал Илья.

Раньше она мне просто не нравилась, а теперь я её даже не понимала.

Вернее, нет, теперь я хотя бы понимала, что на самом деле её жизнь и психику разрушило чувство вины, а не тоска по мужу. Но понимала ли она, как ей повезло с сыном? Который, даже узнав правду, от неё не отвернулся. Понимала ли как виновата перед ним?

К счастью, я не из тех моралисток, что любят осуждать, бог ей судья. И пришла я не ради неё, а потому, что меня попросил Илья (он так привык заботиться о матери, что всё равно за неё волновался), а ещё чтобы оплатить его счета — такое я приняла решение.

Поздоровавшись с Марией Владимировной и узнав у неё дорогу, уверенно повернула к кабинету бухгалтерии.

И вышла оттуда в лёгком шоке.

— Ого! — присвистнула я, глядя в бумаги, и перехватила пакет с гамбургером, что, конечно, тоже купила. — Простите, а за что такие суммы? — окликнула вышедшую вслед за мной из кабинета женщину бухгалтера.

— На втором листе всё расписано, — ткнула она наманикюренным ноготком в таблицу и ушла по своим делам.

— Стул, ваза, комод, инвалидное кресло, униформа (куртка), две штуки, — бубнила я себе под нос, читая и медленно двигаясь по описи вниз и по коридору в сторону комнаты.

Это за погром, что устроила его мать после визита Григория, догадалась я.

И что-то такая злость меня взяла.

Вот ты сука! Ты вообще подумала, когда крушила мебель, во что обойдётся сыну твоя злость? Как и чем он будет оплачивать эти счета? Где он вообще берёт деньги и какой ценой они ему даются, ты хоть раз подумала?

Я, конечно, понимала, что она глубоко больной человек, но, твою мать! И толкнула дверь, не постучавшись. Толкнула зло, сильно, надеясь, если «тётя» спит, дверь шарахнет о стену и её разбудит.

И дверь шарахнула, вот только «тётя» в комнате оказалась не одна.

— Платон? — удивилась я.

— Яна! — развернулся он ко мне и замер.

Но больше, чем его спортивный вид: джинсы, свитер, ветровка, меня поразило его лицо до того, как он увидел меня: гнев, играющие желваки, стиснутые зубы. Ещё — что мать Ильи стоит, а не сидит в инвалидном кресле. И больше всего — что вид у неё виноватый: скорбно поджатые губы, покаянно прижатые к груди руки.

Да неужели ещё не всё потеряно!

О, святые чудеса исцеления! А точнее, хорошей взбучки, что явно досталась ей от Прегера. Она, оказывается, может чувствовать не только злость, хоть эгоизма ей и не занимать. Может и ходить. Впрочем, вру, я знала, что она не инвалид. Ещё когда мы были здесь первый раз, я спросила, и Илья ответил, что ходить она может, просто идти на улицу у неё нет сил.

Я поставила на стол пакет с бургером, поздоровавшись. Комната после погрома выглядела жалко. Всю сломанную мебель вынесли. Вещи лежали где и как попало. Но в самое сердце меня ранило разбитое стекло на фотографии маленького Ильи — она даже его фотографию не пощадила в порыве ярости, что уж говорить о сыне.

К фото, теперь стоящему на подоконнике я прямиком и пошла.

— Здравствуй, Яночка, — Галина Ивановна встретила меня тревожным взглядом. — А Илья?

— Илья?! — как же хотелось ответить какой-нибудь грубостью, но увы, меня хорошо воспитали. — Он улетел на Мальту, по работе. Просил купить вам бургер, — кивнула я на пакет, обошла её и подняла фото.

Погладила сетку трещин на стекле.

— А это что у тебя? — протянул Платон руку к бумагам, что я зажала подмышкой.

— Счета, — подала их Прегеру.

— И где все эти вещи? — удивился он, пробежав глазами по списку, такой серьёзный, деловой, сосредоточенный, что у меня невольно мурашки побежали по телу — таким я его ещё не видела, и ему чертовски шёл этот строгий вид.

— Видимо, поставят новые, когда счёт будет оплачен. А пока… — я посмотрела на маму Ильи, вздохнула и вернула на место рамку с фото. — В общем, вижу, у вас всё хорошо. Я напишу Илье, чтобы не волновался. Приятного аппетита! — я забрала у Прегера бумаги. — И счастливо оставаться.

Не знаю, что сказал Галине Зарецкой Платон (и как я раньше не обратила внимание на фамилию, когда Илья показывал мне счета), но он догнал меня на улице.

Я даже от пансионата не успела отойти.

— Ян, ты сейчас куда? — остановился передо мной, преграждая дорогу.

— В банк, — махнула я бумагами. — Жаль, что нельзя оплатить онлайн, придётся тащиться в ближайшее отделение.

— Давай, — протянул он руку. — Я с этим разберусь.

Я оценила его не терпящий возражений вид и вручила счета.

— Хорошо. — Настаивать я и не собиралась.

— А теперь, когда в банк тебе не надо, куда? — повторил свой вопрос Прегер.

Я улыбнулась.

— Платон, скажи прямо: чего ты хочешь?

— Я хочу провести с тобой всю оставшуюся жизнь, хочу двое детей, дом с собственным причалом, маленькую яхту, большую добрую собаку, а лучше двух, — ни один мускул не дрогнул у него на лице. — Это если совсем прямо. А вообще хотел предложить тебя подвести. Я на машине.

— Э-э-э… Неплохо для начала, — кивнула я и великодушно развела руками. — Ну, подвезти, так подвезти.

— Куда поедем? — Платон сам открыл мне дверь припаркованной недалеко машины.

Невозмутимый водитель, в лучших традициях голливудского кино, в тёмных очках, и строгом костюме больше похожий на телохранителя, молча ждал указаний.

Я колебалась между: к Илье — забрать свои вещи, или в общагу — лечь спать. Между: сказать Прегеру, что я теперь свободная женщина, не связанная никакими обязательствами, или немного его помучить, а там как пойдёт.

Выбрала второе. В обоих случаях.

— А какую ты хочешь собаку? — спросила я, оказавшись рядом с ним на сиденье.

— Мне нравятся ньюфаундленды, — повернул он голову.

— Такие чёрные, лохматые? Водолазы? — подняла я на него глаза. — Мне тоже. Я вообще люблю собак.

— Я рад, — так и не улыбнулся он губами, одними глазами. — Ты занята сегодня?

— Весь день, — не стала я уточнять, чем, ведь собиралась прежде всего поспать, а уже потом всё остальное. — Надо поработать.

— У тебя новая работа?

— Да, ради неё я и купила ноутбук. Взялась за один проект.

Платон с пониманием кивнул.

— А завтра?

Хм! А напора ему, оказывается, не занимать, когда он чего-то хочет.

— А завтра у нас что? — прищурила я один глаз.

— Понедельник. Июнь. Солнечно.

— Точно! Июнь! — снова улыбнулась я. — А июнь — это экзамены, двухнедельная практика. Но завтра я как раз не занята. И послезавтра весь день не занята. Но так далеко мы ведь не будем заглядывать?

— Ни в коем случае, — покачал он головой. — Где мы и где послезавтра.

— Завтра у меня экзамен, за который я уже получила оценку автоматом. Надо только зайти её поставить. И, видимо, не забыть зонтик от солнца?..

— А загранпаспорт у тебя есть? — озадачил меня его следующий вопрос.

— Нет, Платон, — покачала я головой. — Но я работаю над этим.

Он кивнул, смиряясь с моим статусом «временно невыездной»:

— Что ж, здесь тоже много интересных мест. И сейчас столько всего цветёт.

— О, да! Я очень люблю жасмин. За запах. А ты?

— Тюльпаны, — пожал он плечами. — Особенно полями, как в Нидерландах. Хоть они и не пахнут.

— Красиво, наверное?

— Завораживающе. Но в этом году они уже отцвели. А в следующем… — он приподнял одну бровь.

— Платон, где мы, а где Амстердам? Но знаешь, думаю, в следующем году у меня уже будет загранпаспорт… — коварно покосилась я на Прегера

Он не дрогнул и ведь понял всё, без ненужных уточнений:

— Договорились!

Впрочем, после яхты и двух детей я уже ничему не удивлялась.

Только порадовалась, что он не протянул руку скрепить сделку. Мы ведь оба знали, что если я вложу в неё свою, он меня уже не отпустит. А я и не захочу отпускаться. Рядом с ним я чувствовала себя там, где и должна быть и ничего не могла с этим поделать. А, судя по его настрою, никакой другой вариант он и не рассматривает. Пока…

— Платон, — закусила я губу и покосилась на водителя.

И я хотела просто перейти на шёпот, но у Прегера, как всегда, было решение круче: он нажал на какую-то кнопочку и сначала поднялось звуконепроницаемое стекло, а потом его закрыла шторка.

— Я тебя слушаю, — повернулся он.

Святые пердимонокли! А сказать это оказалось куда сложнее, чем я себе представляла.

— Думаю, ты должен знать, прежде чем… В общем, может, ты и совсем передумаешь меня куда-нибудь приглашать и даже везти…

— Ты хочешь остаться с Ильёй? — выхватил он самую суть моих ужимок и болезненных гримас.

— Как раз нет. Мы расстались. Но…

Он поднял руку. И покачал головой, прикрыв глаза:

— Я понял. Но больше ничего не говори.

Чёрт! Я болезненно скривилась, когда он стиснул зубы до заигравших желваков. И уже подумала, что всё кончено, когда он открыл глаза и посмотрел на меня в упор.

Прямо. Открыто. Честно.

— Ян, я взрослый мужик. Есть вещи, которые давно для меня не важны. Есть те, которые задевают больнее остальных. А есть такие, что я не смогу тебе объяснить, как бы этого ни хотел. То, что ты мне сейчас не скажешь, из последних. Я не смогу тебе объяснить, что чувствую, но сейчас это и неважно. Нет, ничто не заставит меня высадить тебя из машины посреди дороги, — дрогнули уголки его губ, но от этого движения до улыбки было ещё как до Луны, а я так её ждала, как никогда, его улыбку, — ни одно из твоих признаний. Но мне приятно, что ты со мной честна. Хотя я ещё ничего не сделал, чтобы заслужить и твоё уважение, и твою искренность.

— Ты и не должен ничего делать, — вздохнув, склонила я голову. Он был так трогательно серьёзен, что я едва сдерживалась, чтобы его не обнять. И настолько оправдал все мои самые отчаянные нескромные ожидания, что готова была разрыдаться. — Они входят в комплектацию, то есть прилагаются ко мне совершенно бесплатно.

— Значит, это моя любимая комплектация, — он усмехнулся одним уголком рта. И заставил меня забыть дышать, потому что смотрел, словно не мог насмотреться. Как на что-то бесконечно дорогое ему, с тоской и нежностью.

Наверно, я выдохнула, только потому, что машина остановилась. А то ведь так и померла бы от удущья. От счастливого удушья.

— До завтра? — спросил Платон, проводив меня до вестибюля.

— Да, — коротко кивнула я. Мне просто нечего было добавить.

Разве что громкости: ДА! ДА-ДА-ДА-ДА!

Мы договорились о времени и месте.

Святые сотовые операторы! Мы обменялись номерами телефонов! С Платоном Прегером!

— И не забудь зонтик от солнца, — махнул он мне рукой и, наконец… улыбнулся.

Я бы подтаяла от этой улыбки, будь я из куска камня. Поплыла словно льдинка по горячей коже. И долетела на свой этаж по лестнице, словно меня подталкивали сзади. Окрылённая его улыбкой, его словами, предвкушением новой встречи и начала, не побоюсь этого слова, больших, серьёзных отношений.

Но едва оказалась в стенах родной комнаты, поняла, что сил у меня хватит только на то, чтобы переодеться.

— Ни о чём не спрашивай, — ответила я следившей за мной как ястреб Светке. Рухнула на кровать и укрылась одеялом с головой.

А когда проснулась, ближе к сумеркам, на моей тумбочке стоял любезно поставленный Светкой в вазу благоухающий букет жасмина.

— Нам ещё привезли обед с какого-то дорогущего ресторана, на две персоны, — помахала Светка у меня перед носом визиткой, пока я, смурная со сна, сидела, зарывшись носом в белые цветы.

— И где он?

— Где-где, — хмыкнула она. И жестом фокусника подняла со своей кровати подушку. — Пришлось укутать, чтобы не остыл, пока ты бессовестно просыпаешь своё счастье.

— Он точно на двоих? — вытянула я шею, рассматривая упакованную в контейнеры еду. — Выглядит на четверых.

— Ничего, я справлюсь за троих, а остальное тебе, — всё же вручила мне прямоугольник, которым размахивала, Светка.

«Не знал, что ты любишь, поэтому заказал разное на свой вкус, — гласила надпись от руки, сделанная таким знакомым почерком и чёрными чернилами перьевой ручки. — Плодотворно тебе поработать. Прегер».

Прегер. Этим и правда всё было сказано. Прегер он такой… Прегер!

Жуя с аппетитом сочное мясо, я сидела на Светкиной кровати, подогнув ноги, закусывала его жареными блинчиками с овощами и трюфельным соусом (как определила Светка), запивала дорогущим вином из кружки (его тоже привёз курьер с обедом) и слушала Светкино бухтение о том, какая я сволочь, что ничего ей не рассказываю.

И не расскажу, как бы она ни бесновалась. Это было моё, личное, сокровенное. Действительно важное. Им я не собиралась делиться.

— Света, отвали, — отмахнулась я. — Давай просто наслаждаться моментом, здесь и сейчас, — прикрыв глаза, замычала от удовольствия. — Чёрт, как же вкусно!

И я честно сейчас ни о чём не думала. И никакого сумбура в душе не чувствовала. Наоборот. Всё стало настолько правильно и красиво, словно выстроилось в идеальную по своей сути кристаллическую решётку, где каждый атом на своём месте.

Как любой перфекционист, что я испытывала чистый восторг от этого ощущения.

Я закончила старое и готова к новому.

Написала Илье о встрече с мамой, чтобы не волновался, но пока ответа от него не ждала.

Написала Прегеру «спасибо» за вкусный обед, цветы и заботу. И здесь, наоборот, очень и прямо сейчас ждала ответ. И Платон ответил.

Мы переписывались до поздней ночи — ни один из нас не находил в себе сил попрощаться и отложить телефон.

Я узнала почему он зовёт меня Тучка. Он узнал, что я зову его Утёс.

И я с трудом дождалась утра, прибежав на экзамен раньше преподавателя.

А когда во двор университета въехала его машина, сорвалась с места и побежала.

Он вышел мне навстречу и… поймал.

Когда его руки сомкнулись, прижав меня к себе, я уже знала, что больше не смогу с ним расстаться.

Это было сильнее меня.

Это было сильнее всего.