Глава 15. Когда срываются маски

Нереальная

Вопреки своему обещанию, сестра не спала и пронзила меня таким негодующим взглядом, что сразу стало ясно — подглядывала.

— Лера, это, конечно, не мое дело… — возмущенно начала она, но я тут же ее перебила:

— Верно, не твое. Пожалуйста, покажи мне, где я могу лечь, дай чистое полотенце и отстань от меня, ради всех богов на свете.

Лена скорбно поджала губы, но сделала все так, как я попросила. Грубить ей не хотелось, но и выслушивать сейчас какие бы то ни было советы, а уж тем более упреки, было выше моих сил. На сегодня я кончилась. Всё, поезд дальше не идет.

Этот безумный поцелуй просто добил меня, и я уже не понимала ничего. Что я хочу?

Кто мне нужен? Да хер его знает. Мне нужно лечь и поспать. Точка.

Я с трудом почистила зубы, наскоро умылась и рухнула в кровать. Не было сил даже на мысли, так что я закрыла глаза и просто выключилась. Как прибор, который выдернули из розетки.

А утром меня разбудила сестра:

— Лерка, ну Лерка!!! Вставай говорю, ну!

— Я отгул на работе взяла, — пробормотала я, — мне никуда не надо, отстань, я спать хочу.

— Да в окно иди посмотри, дура! — что-то в тоне Лены — то ли восхищенное, то ли завистливое — заставило меня открыть глаза, подняться и выглянуть на улицу.

Там стояла наша машина, а рядом топтался Саша. На капоте лежал огромный букет моих любимых золотисто-кремовых роз. «Холодно же, — вдруг подумала я, — цветы замерзнут, даже дня не простоят потом. Жалко».

И стала одеваться, ведомая скорее иррациональной жалостью к розам, чем желанием поговорить с мужем. Тем более что сейчас, на относительно свежую голову, меня догнало дичайшим чувством вины за вчерашний поцелуй. Еще херовей было от того, что целоваться с Ником мне очень понравилось. А это значит, что все Сашины обвинения имели под собой основания, и от этого мне было еще больше не по себе.

— Вот за что, а? — с силой сказала Лена, глядя на мои торопливые сборы. — За что тебе такое счастье? Ты ж даже не ценишь его совсем. Да я бы на твоем месте…

Но не договорила и замолчала, резко отвернувшись и подозрительно шмыгая носом.

Я ничего не ответила и спустилась вниз.

Если бы Саша падал на колени, клялся в любви и делал еще что-то показушное и невыносимо пошлое, я бы, наверное, даже не сомневалась в своем решении уйти. Но он стоял, молчал, а вчерашняя щетина на его всегда гладковыбритом лице красноречиво говорила о том, что не мне одной вчера было плохо. Вот только Саша, в отличие от меня, ни с кем вчера вечером не целовался.

От этой мысли мне стало так погано, что я даже сделала первый шаг, только чтобы не мучиться от диких угрызений совести.

— Привет.

— Привет, Лер, — он поднял на меня уставшие покрасневшие глаза, — я думал, ты не спустишься и придется тебя уговаривать.

— Мне стало жалко, что цветы замерзнут, — объяснила я зачем-то.

— В этом вся ты, — горько усмехнулся муж, — цветы тебе жалко, а меня нет.

— Если бы ты голой попой лежал на ледяном капоте, я бы и тебя пожалела, — невозмутимо парировала я и забрала тяжелый букет.

Он фыркнул, и я посмотрела на него. Четыре года. Четыре, мать вашу, года. Два года мы встречались, потом еще два года жили в браке. Это не чужой мне человек, вообще не чужой, иначе бы у меня внутри так не болело.

— Лер, — Саша подошел ко мне близко-близко, — прости. Я… верю, что у тебя с ним ничего не было. Прости, что обидел. Я не хотел. Правда.

Та часть меня, что превратилась в лед после града его оскорбительных слов, вряд ли смогла бы растаять после одного «извини». Но чувство вины, которое грызло эту ледяную стену с другой стороны, явно ускоряло процесс.

— Поехали домой, — попросил он, так и не дождавшись моего ответа, — это всего лишь ссора, одно маленькое недопонимание. И из-за этого ты хочешь сломать все хорошее, что у нас было?

Ох, не зря муж планирует в политику, язык у него подвешен что надо. Но против своей воли я действительно вспомнила наше хорошее. И его было немало. То, как страстно мы трахались поначалу, когда даже до кровати не успевали дойти, то, как он всегда забирал меня после игр, даже если сам уставал, то, как неловко и трогательно таскал мне в постель бульон и сухари, когда я траванулась чем-то и лежала пластом…

— Я люблю тебя, — добавил он осторожно. Я едва не ответила на автомате «И я тебя», но вдруг некстати вспомнила о том, как мне вчера признавался в любви Ник. И как я швырнула ему обратно это признание, сказав, что не могу ответить тем же. В груди закололо, и слова застряли в горле, так и не став сказанными.

— Хорошо, Саш, поехали домой, — вздохнула я. Может, действительно, слухи о смерти нашего брака сильно преувеличены и стоит попробовать еще раз? Как минимум, спокойно поговорить и обсудить все без лишних эмоций.

К сестре за вещами мы поднялись вдвоем. Лена встретила Сашу сияющей улыбкой, совсем не похожей на ту злую гримасу, с которой она меня будила.

— Милые бранятся, только тешатся? — кокетливо спросила она, и что-то в ее тоне заставило меня забеспокоиться. Какое-то второе дно было у этой фразы, ну или у меня просто развивается паранойя.

— Именно так, — криво улыбнулся Саша.

Я забрала практически не распакованную сумку, отдала ее мужу, скомканно поблагодарила сестру за гостеприимство и пошла вместе с Сашей обратно к машине.

В дороге у меня завибрировал телефон, стоявший на беззвучном режиме. Как только я увидела на дисплее имя звонившего, сразу же нажала на отбой и сунула мобильник в сумку. Что я могу сейчас сказать Нику? Да еще и при Саше, от которого не укрылось, как торопливо я сбросила звонок.

Господи, как все сложно и запутанно. И зачем я вообще вчера написала Нику? Не удержалась, идиотка, захотела его поддержки, его тепла… Эгоистка херова. Это несправедливо, что косячу я, а больно в результате ему.

У Саши тоже пиликнул телефон каким-то входящим сообщением, он быстро глянул на него и изменился в лице.

— Что такое? — я не успела увидеть, что пришло, потому что он уже убрал мобильник.

— Ничего, — сухо ответил муж, — это по работе…

И замолчал.

Я ничего не могла понять. Только что Саша едва ни в слезах уговаривал меня вернуться и был как никогда нежен, а тут вдруг замкнулся и сидит с каменным лицом.

Что такого серьезного могло произойти на работе? Взорвали ресторан? Нашли наркотики в кальянной?

— Да что случилось-то? — не выдержала я.

— Доедем — расскажу, — коротко бросил он мне. И до самого дома больше не сказал ни слова.

А когда приехали, взял мою сумку и пошел к подъезду, не оглядываясь, пока я пыхтела сзади со своим букетом. Странно. Очень странно. Предчувствия у меня были нехорошие.

И интуиция меня не обманула.

Едва за нами закрылась дверь квартиры, муж швырнул мою сумку в стену, вырвал у меня из рук букет, отшвырнул и его тоже, а меня схватил за горло и прижал к стене.

— Что это, блядь? Я тебя спрашиваю, сука, что это блядь такое?

Я захрипела и даже не сразу поняла, почему он мне тычет своим телефоном в лицо. Потом взгляд немного сфокусировался, и я смогла разглядеть фотографию, которую он мне показывал. Там нечеткая и размазанная, но вполне узнаваемая я целовалась с Ником в рассеянном свете фонарей.

И в мире был только один человек, который мог прислать Саше эту фотографию.

— Я, значит, распинаюсь перед ней, прощения прошу, как дебил. С цветами приперся, а ты у меня за спиной… с ним… — муж швырнул свой телефон куда-то в сторону и второй рукой больно ухватил меня за плечо. — Шлюха!

— Отпусти, — прохрипела я.

Саша так сильно сжимал мое горло, что я на полном серьезе испугалась, что он меня сейчас задушит.

Перед глазами уже мелькали какие-то черные точки, и, когда он наконец разжал пальцы, я мешком сползла по стенке, судорожно хватая ртом воздух.

— А я поверил тебе, — Саша с ненавистью смотрел на меня, кашляющую и валяющуюся у него в ногах, — вот, значит, почему ты трахаться со мной последнее время не хотела. Он тебя ебал, да? Нравилось тебе?

— Ты… не понял… все не так, — собственный голос не слушался меня, выдавая какое-то жалкое сипение, и каждое слово словно наждаком царапало по связкам.

— Нееет, милая, второй раз я на это не куплюсь, — оскалился Саша, — идем!

И дернул меня, словно тряпичную куклу, в сторону спальни. Я сначала не понимала, что происходит, но когда он толкнул меня на кровать, вдруг догадалась — забилась, задергалась.

— С ума сошел… не хочу… Саш… не надо.

— Ты. Моя. Жена, — сказал он резко, ударяя каждым словом, как хлыстом. — И ты будешь делать то, что должна делать жена. Мне плевать, хочешь ты этого или нет.

И стал расстегивать ремень брюк.

Когда я раньше читала про жертв изнасилования, я не могла понять, почему они не кричали, не звали на помощь, не откусили этому мудаку яйца, в конце концов. А теперь я сама лежала, словно бабочка, наколотая на иглу, и не могла пошевелиться.

Буквально не могла. Меня не держали, меня не били, но от ужаса того, что сейчас произойдет, мое тело отключилось и застыло, перестав мне подчиняться. Я словно вылетела из себя и теперь откуда-то сверху наблюдала за тем, как Саша грубо стягивает с меня джинсы, трусы, как раздвигает мне ноги и наваливается на меня всем телом. Как он вдруг тянется к верхнему ящику, где мы хранили презервативы, которыми раньше пользовались.

— Мало ли, какую заразу ты на себя понацепляла, — холодно сказал он, надевая резинку, и от этого ледяного тона во мне плеснула кипящая ненависть и обожгла внутренности, словно кислотой.

Он снова прижал меня к кровати, с силой раздвигая ноги.

Я не знала, сколько это длилось. Я не понимала, больно мне или нет. Так было раньше, в детстве, когда отец доставал ремень — и я никогда не думала, что это снова со мной повторится. В месте, который я называла домом. С человеком, от которого я никогда не ждала плохого. Который говорил, что любит меня.

Когда все закончилось и он слез с меня, я даже не смогла испытать облегчение.

Сжалась в клубок и застыла на кровати. Мозг не понимал, как такое могло случиться здесь — в месте, где всегда было надежно. Это же наша кровать! Вот моя подушка, а там — с той стороны, стоит на тумбочке моя кружка со Шреком. Меня не могли здесь изнасиловать! Просто не могли!

— Может хоть это тебя научит, раз ты по-нормальному не понимаешь, — Саша сосредоточенно стягивал с члена использованный презерватив. И это вдруг привело меня в чувство.

Я встала, морщась от саднящего ощущения между ног, и быстро натянула одежду.

Ее хотелось сжечь, а не надевать на себя снова, но я не могла представить, что сейчас спокойно пройду мимо Саши к гардеробной и буду искать в шкафу чистые вещи. Нет. Не смогу.

Он выжидающе смотрел на меня, будто совершенно не смущаясь от того, что стоит передо мной без трусов. Ждал, что же я ему скажу.

А я ведь скажу. Даже если он меня убьет после этого.

— Я целовалась вчера с Ником, это правда, — хрипло проговорила я, чувствуя, как ноют искусанные губы, — и мне очень жаль…

— Жаль, что изменила? — саркастично ухмыльнулся Саша.

— И мне очень жаль, — упрямо повторила я, — что я так и не решилась с ним переспать. Вот о чем я думала, пока ты меня тут насиловал.

Бам!

От хлесткого удара по щеке у меня дернулась в сторону голова, и я едва не упала.

— Сука!

И ударил еще раз.

— Была бы ты мужиком, — с ненавистью проговорил Саша, — с каким удовольствием я бы тебя сейчас избил. Никто так надо мной не издевался, как ты.

Никто меня так не унижал! Какого рожна тебе было надо? Я ведь любил тебя. У тебя все было, все, что хочешь! Да любая другая баба молилась бы на меня!

У меня в голове гудело, словно кто-то ударил по пустой железной бочке.

Я молча стянула с пальца кольцо и разжала пальцы — дешевым киношным жестом. Золотой ободок с тремя крошечными бриллиантами звонко ударился об пол и укатился куда-то под кровать.

— Если уйдешь сейчас, — выплюнул он зло, — обратно не приму. Третьего шанса не будет.

— Дай Бог, — пробормотала я еле слышно.

Я вышла в коридор, собрала обратно в сумку высыпавшиеся от удара об стену вещи, проверила паспорт, телефон и кошелек, обулась и ушла.

«Он меня изнасиловал и ударил. Я заявлю на него в полицию. Вот прямо сейчас и поеду».

От этой мысли мне стало спокойнее и понятнее, как дальше жить. Я аккуратно дошла до остановки, села на автобус и вышла на Туполева. Прошла двести метров, завернула за угол и вошла в отделение полиции.

— Мне надо написать заявление на мужа, — сказала я на входе. И меня отвели в какой-то маленький кабинет, где сидело два мужика в форме. Взрослых, уставших мужика.

— Что такое, дамочка? — спросил меня один.

— Я хочу написать заявление, — твердо сказала я, — меня избил и изнасиловал муж.

— Когда? — второй равнодушно потянулся за бумагой и ручкой.

— Только что.

Он внимательно на меня посмотрел.

— Выглядите нормально вроде. Куда бил?

— По лицу. Две пощечины.

Первый мужик хмыкнул, но ничего не сказал. А второй продолжал меня расспрашивать:

— Что-то подтверждающее есть? Видео, аудио, свидетели? Следы спермы, кровь на половых органах?

От этих вопросов, произнесенных холодным профессиональным тоном, меня вдруг затошнило. Я сглотнула слюну и подышала открытым ртом. Отпустило.

— Нет, ничего нет. Он… в презервативе был. И… не очень грубо. Не до крови.

— Дамочка, — вдруг сердито сказал полицейский, — у нас тут богадельня что ли?

Мы с серьезными делами зашиваемся, а вас тут, видите ли, муж без согласия поимел.

И по щеке шлепнул. Ну разводитесь, коль не нравится, но нас-то нафига в это вмешивать?

— Но это же насилие, — растерялась я, — это же…

— Вчера у одной бабы сотрясение мозга диагностировали и три ребра сломанных, — вступил в разговор другой полицейский, — вот это насилие. И то непонятно, как доказать, что это именно муж сделал. А вы с жиру беситесь, дамочка.

Идите домой. Ну или к маме там, к подруге. А с мужем, может, помиритесь еще.

Наверное, просто довели его, вот и психанул. С кем не бывает.

— С кем не бывает, — эхом повторила я и, не прощаясь, вышла. Из кабинета, из отделения. Вышла и пошла. Под ногами чавкала каша из грязи, в которую превратился вчерашний снег. Вчерашняя Лера тоже превратилась в какое-то месиво, в котором с трудом можно было угадать ее прежние черты. Я не знала, кто я. Просто шла и шла, куда глаза глядят. Не замечала, что мерзну, не замечала, что плачу. А потом села в какой-то трамвай, спасаясь от внезапного дождя, и куда-то долго-долго ехала. По оконному стеклу бежали капли, я выбирала две самые крупные и смотрела, кто из них победит в гонке и первой доберется до края окна. Когда побеждала правая, я расстраивалась, потому что болела за левую. А когда побеждала левая — радовалась.

А потом трамвай приехал на конечную, и я вышла вместе со всеми, совершенно не узнавая мест вокруг. Я была где-то. Я была нигде.

На скамейке было мокро и холодно сидеть, но я больше не хотела никуда идти — устала. И ехать тоже никуда не хотела — мне было страшно уехать еще дальше, чем я была сейчас. И тогда я вдруг вспомнила про телефон.

На нем было два пропущенных от Саши. И десять от Ника.

Я не хотела его впутывать, это было бы подло и эгоистично, но у меня не было сил. Я больше не могла.

Трубку взяли сразу после первого гудка, и я стала быстро говорить, захлебываясь в собственных словах:

— Ник, это я. Забери меня. Забери меня, пожалуйста.