19. Сергей

Убью суку.

Только эта мысль главенствует сейчас, и мне бы испугаться того, как сильно я во всём этом погряз — того, что мои тормоза похоже отказали полностью, но не получается.

— Сергей Владимирович, пожалуйста, отпустите его! — Маша прыгает рядом, отвлекает меня, но не лезет, а я коленом прижимаю Евгешу к полу так сильно, что вот-вот продавлю ему грудную клетку. — Вы же убьёте его!

Я не знаю, что тут происходило, пока мы не пришли. Вернее, догадываюсь, но подумаю об этом как-нибудь потом, иначе совсем сдурею. Однако прекрасно понимаю, чем бы всё закончилось, не вызвони я Машу. Только думать об этом боюсь, иначе от Евгеши мокрого места не останется. Просто убью его и дело с концом.

Надавливаю коленом сильнее, Евгеша брыкается, хрипит, бледнеет, и это вдруг отрезвляет.

— Подонок, тебе же сказали выметаться, тебя же просили, — говорю и удивляюсь тому, насколько мой голос кажется чужим. Да, он спокойный, нет, я не кричу, но тембр не мой: слишком низкий, и горло какое-то распухшее, будто мне туда ежа запихнули.

Я сгребаю в горсть растрепавшийся чуб Евгеши, слегка тяну на себя его голову, придурок снова хрипит, а после громко матерится, когда чуть сильнее чем следует бью его затылком об пол. Напоследок.

Этому приёму меня научили когда-то в армии: обездвижить, схватить за волосы, уши, если жертва лысая, потянуть на себя, стукнуть. Очень действенный способ, особенно, когда противник такой залихватский хохолок на башке отрастил — всё выходит легко и просто, даже напрягаться не пришлось.

Я поднимаюсь на ноги. Кожа на костяшках саднит и чешется. Опускаю взгляд на сжатый кулак, кручу им и так и эдак, смотрю на выступившую кровь и никак не могу вспомнить, каким образом так вышло. Но у Евгеши разбита губа, уголок рта окрашен алым, а во взгляде страх, смешанный с отвращением. Он ненавидит меня — уверен, наша неприязнь взаимна с первой секунды знакомства.

— Гнида, — выплёвываю свою злость и отхожу к Алисе.

Наша бойня продлилась всего несколько мгновений, просто бушующий в крови адреналин растягивает время, словно оно резиновое. Но я больше не хочу эмоционально тратиться на этот скот, кучей дерьма валяющийся на полу — мне нужно убедиться, что с Алисой всё хорошо.

Только это не так — с ней всё очень плохо, хоть она и пытается всеми силами показать, что сильная.

— Пиздец, — вырывается из меня, когда я вижу огромные глаза своей, чёрт возьми, своей Алисы. В них слёзы, страх и злость, и это меня без ножа режет. — Он тебя ударил?

Моя рука дрожит, но я касаюсь кончиками пальцев покрасневшей щеки. Кажется, дотронусь чуть сильнее, и Алиса зашипит от боли.

— Серёжа, нет… — качает головой, растрёпанная, испуганная, но решительная. — Он… нет.

За спиной возня, охи-ахи, шипение. Я бросаю взгляд за спину, Маша сидит на корточках перед распластанным отцом, а тот что-то бурчит тихонько.

— Я не бил тебя так сильно, чтобы ты не мог подняться. Хватит на жалость женскую давить, будь уже мужиком, — бросаю через плечо и снова поворачиваюсь к Алисе.

— Зачем вы вообще его избили? — в голосе Маши недоумение и злость, Алиса прикрывает глаза, морщится, а я вздыхаю.

Девчонка знает лишь то, что увидела, ворвавшись в комнату следом за мной. Она не видела, как Алиса толкала Евгения, не видела, как до этого он буквально пожирал её, сопротивляющуюся, своим слюнявым мерзким ртом. Маша задержалась в дверях, она не знает об этом. А я не знаю, стоит ли об этом говорить. Не понимаю, как поступить. Смотрю в глаза Алисы, пытаюсь угадать ход её мыслей, но она будто бы схлопывается, закрывается в раковине.

— Маша, я тебе потом объясню, но Серёжа всё сделал правильно.

У Алисы хриплый голос, бесцветный, абсолютно ровный — она в шоке. При каждом слове морщится — то ли от пережитого только что, то ли от боли. Щёки, налитые краснотой, на завтра скорее всего потемнеют, на них выступят синяки, и это рождает во мне новую волну злости.

— Самохин, забирай свои шмотки и катись отсюда! — кричит Алиса, выглядывая из-за моего плеча, на последнем слоге срывает голос, кашляет. Взмахивает рукой, когда Маша что-то пытается сказать, и добавляет намного тише, будто бы только для неё одной: — Мария, потом. Просто… не спорь. Или, если он тебе дороже всех, с ним и уходи.

— Мам… что ты такое говоришь? — Маша явно не может никак понять, что за шторм набежал на их ещё недавно спокойную и хорошую жизнь. Алиса ставит её перед выбором, пусть не намеренно, но ставит, и мне даже жаль девчонку.

Из Алисы будто бы выкачали весь воздух, но она держится молодцом. Сглатывает тяжело, поднимает голову высоко, горделиво и, обойдя меня, делает шаг к бывшему мужу. Он уже поднялся на ноги, а выражение лица такое… такое, словно совершенно ничего только что не произошло. И за это я готов его убить. А ещё меня бесит, что он без рубашки.

Упырь.

— Сейчас же выметайся. Если сунешься ещё хоть раз, я тебя в тюрягу упеку, дождёшься.

— Лис…

— Пошёл в задницу! — снова кричит и толкает Самохина к выходу. Тот что-то блеет, пытается оправдаться, даже в ноги пытается упасть, но Алиса снова посылает его по известному маршруту, а я не мешаю выливать на этого похотливого упыря злость.

Только слежу за ним, чтобы не дай бог снова не тронул её. Пусть Алиса отводит душу — я дам ей закрыть гештальт, но до поры до времени.

— Он же болеет, — робко замечает Маша, но Алиса убийственно смотрит на неё, и Маша затихает. Даже шаг назад делает. Впрочем, надеюсь, что и выбор свой тоже.

И вдруг её взгляд цепляется за початую бутылку коньяка. Я тоже не сразу заметил это дерьмо, а сейчас мне всё становится яснее. Картинка складывается.

Просто один убогий гондон нажрался и решил тряхнуть немытым членом.

Моё слишком живое воображение рисует картинки того, что могло произойти. Зажмуриваюсь, встряхиваю головой и до хруста сжимаю разбитый кулак. Надо бы обработать чем-то, пока не заразился бешенством от этого шелудивого пса, и я беру бутылку, откручиваю крышку и, подойдя к раковине, выливаю на руку оставшийся коньяк. Жгучая боль приводит мысли в порядок, они становятся яснее, чище.

Давно я не был таким злым. Собственно, меня сложно вывести из себя так быстро — и матерюсь-то редко, — но у Евгеши получилось. Просто… он целовал её, целовал, мать его! Трогал, пытался в штаны влезть! Урод.

— Ты не видела ничего, — говорю растерянной Маше. Она вскидывает на меня глаза, а в них столько вопросов. — Просто поверь, я не мог иначе. Прости, он твой отец, но я не мог.

— Я просто не понимаю… папа, что он мог сделать? А ещё… мама вас Серёжей назвала, — вспоминает и смотрит на меня с прищуром. И растерянность сменяется интересом. — Вы из-за неё избили папу, она его выгнала.

И оседает на уголок стола, потому что все стулья оказались перевёрнутыми во время драки.

— Вы и она… вы с ней… Да ну, нет. Господи, я ничего не понимаю.

Она ещё что-то лепечет, смотрит на меня внимательно, словно видит в первый раз, а я махом опрокидываю в себя остатки коньяка. Буквально пару глотков — как раз то, что нужно, чтобы привести нервы в порядок.

— Мы с ней, да. Переживёшь, надеюсь.

Ну а толку скрывать-то? И да, наверное, я грубоват, но Маше не двенадцать, она и сама хоть куда невеста, замуж собирается, в любовь до гроба играет, потому как-нибудь справится с тем, что её матери рано заматываться в саван и ползти на кладбище.

И я больше ничего не говорю — не хочу на болтовню время тратить. Выхожу из кухни — пусть Маша дальше осмысливает произошедшее — и иду к выходу.

Там Алиса и мне нужно быть сейчас рядом с ней, а не объяснять очевидное её великовозрастной дочери.

— Ты ещё здесь? Долгие проводы — лишние слёзы, — и, мягко отодвинув Алису в сторону, выталкиваю Самохина за дверь. Тот на диво не сопротивляется, позволяет выпихнуть себя, молчит.

Всё, дело сделано. Захлопываю дверь, за ней воцаряется гробовая тишина, после звук тяжёлых шагов и шум лифта.

Алиса стоит спиной ко мне. Обнимает себя за дрожащие плечи, голова опущена, волосы разметались по спине. Такая хрупкая, такая одинокая сейчас. И я делаю то, на что толкает меня внутренний голос: подхожу и прижимаю её тонкую фигурку к себе.

Она натянута, точно струна, но стоит обнять её, обмякает. Растекается в моих руках, опирается спиной на мою грудь, запрокидывает голову и тихо-тихо всхлипывает. Закрываю глаза, сжимаю челюсть так, что больно, но ерунда — Алисе уж точно больнее моего.

— Ты не должен был это видеть. Зачем ты пришёл? — она всхлипывает, ворочается, и я даю ей иллюзию свободы, чтобы повернулась ко мне лицом.

Заглядывает в глаза, ищет там что-то, а я наклоняюсь ниже и трусь носом о её висок. Просто чтобы знала: я рядом.

— Он… ты мог, что угодно подумать. Но я не хотела, понимаешь? Он сам ко мне полез, я не могла отпихнуть, я пыталась, — захлёбывается словами, гладит мои плечи, хватается за них, чтоб не упасть. Но разве я бы позволил?

— Алиса, просто помолчи.

Она делает глубокий вдох — наверняка, хочет поспорить, но я не даю: обнимаю за шею, сгребаю в охапку и прижимаю к себе. Чтобы просто успокоилась.

— Я очень злой сейчас, — объявляю и глажу Алису по спине. — Очень. Потому давай просто помолчим и успокоимся. Оба. Мне не нужны твои оправдания, я всё видел. Просто молчи.

Сейчас мало что имеет значение, кроме того, что она рядом, с ней всё хорошо, а Евгеши больше в этой квартире нет. С остальным потом разберусь.

Но что-то мне подсказывает, что всё это — только начало.