20. Алиса

— Останешься со мной сегодня ночью? — я растираю лицо ладонями, пальцами "расчёсываю" волосы, спутанные Самохиным, и упорно не смотрю на Сергея.

Не хочу видеть его глаза, если он откажется. Я ко всему готова, даже к тому, что он сейчас уйдёт. Он же видел, что пытался сделать со мной Женя. Вдруг для Сергея это проблема?

Но Сергей — это Сергей. Он обхватывает моё несчастное лицо ладонями, они тёплые и ощутимо шероховатые, и вместо тысячи слов целует в висок.

Как делал это десятки раз до этого и, надеюсь, ещё миллионы раз после.

— Тебе надо с Машей поговорить, — говорит тихо, и дыхание его тёплое вместо самого качественного в мире антидепрессанта. — Я пока схожу кое-куда, а ты поговори.

Он так и не снял пальто, и я только сейчас замечаю, какой он взъерошенный, а костяшки пальцев сбиты, травмированы. Чёрт, меньше всего я хотела, чтобы Сергей хоть как-то пострадал из-за Самохина. Ещё драка эта… господи, стыдно-то как, ужасно стыдно.

— Куда ты? — наверное, мой голос кажется слишком жалобным, но наплевать. Я сейчас не в том состоянии, чтобы думать о том, как выгляжу со стороны.

— Мне нужно отлучиться, не переживай. Я вернусь скоро.

Быстро целует меня в губы, подмигивает и выходит за порог моей квартиры.

— Мама, — тихое за спиной, и я медленно поворачиваюсь на голос. — Мамочка…

Маша стоит совсем близко. Сжимает в руках вафельное полотенце, комкает его, мнёт, а в глазах то ли вопрос, то ли сожаление.

Эх, насколько бы проще было, расскажи я Маше всё-всё раньше. Если бы не делала тайн из говнистой породы её отца, не обманывала, не скрывала. Это мои ошибки — ошибки, за которые я так дорого плачу сейчас. Но сделанного не воротишь, сказанного не поймаешь, придётся вываливать на дочь всё сразу. Надеюсь, она уже взрослая для того чтобы понять меня. А нет, то так мне и надо.

— Пойдём, выпьем чаю? — предлагаю и растягиваю губы в улыбке, но следы от пальцев Самохина причиняют боль.

Касаюсь руками этих мест, глажу, надавливаю, словно хочу напомнить себе, что именно я должна сделать сейчас.

Рассказать правду, не откладывая её в долгий ящик. Не гриммируя, не камуфлируя ложью.

Маша достойна правды. А я достойна того, чтобы избавиться наконец-то от Самохина раз и навсегда. Даже если это будет стоить нервного срыва моей дочери.

— Я поставлю чайник! — суетится Маша, и что-то в её голосе подсказывает: она в шаге от того, чтобы разрыдаться.

Маша — девочка неглупая, хоть и слишком наивная для своего возраста. Уверена, она многое поняла, просто боится озвучивать вслух. Прячется. Иногда правда настолько сокрушающая, что от неё хочется отгородиться самой толстой стеной в мире.

Мне всегда мечталось, что моей дочери не придётся выживать, не придётся сталкиваться с самыми непреглядными сторонами жизни. Хотелось, чтобы у неё всё сложилось намного лучше, чем у меня. Я готова была сделать для этого всё, помочь, направить, подсказать. Но, кажется, где-то я свернула не туда.

Тяжёлый комок эмоций подступает к горлу, когда я смотрю на нервные и порывистые движения Маши. Пока мы обнимались с Сергеем в коридоре, дочь подняла все стулья, подвинула стол, даже скатертью его накрыла. Словно бы делала всё, чтобы хоть чем-то себя занять, только не думать, не размышлять. Привычные механические действия всегда здорово отвлекают, а дочери есть от чего отвлекаться. Уж я-то знаю.

— Маш, присядь, — прошу и похлопываю по стулу рядом со своим. — Просто присядь.

Маша слушается, занимает выбранное мной место, а я протягиваю руку и накрываю её сложенные на коленях ладони.

— Мама, он… — быстрый взгляд в мою сторону, тяжёлый вздох, ощутимое напряжение волной в мою сторону.

— Он очень плохой человек, — отвечаю на невысказанный вопрос, и Маша всхлипывает. — Ты хорошая девочка, ты моя радость, гордость, счастье моё. Но я ненавижу твоего отца. После того, что он сделал… пытался сделать сегодня, ненавижу пуще прежнего.

— Я не видела ничего, только то, что Сергей Владимирович его бить начал. Задержалась в дверях, ничего не поняла, потом испугалась, — на одном дыхании тарахтит, будто бы боится, что я не услышу, не пойму. — Мама, он пытался что-то сделать тебе? Что-то плохое? Потому Сергей Владимирович набросился на него?

Маша хочет услышать ответ, она не хочет додумывать. И я понимаю, что о таких вещах действительно нужно разговаривать, чтобы не оставалось ничего в тени. Чтобы потом Самохину не за что было ухватиться, если он снова решит подобраться к нашей дочери.

Она должна знать правду. А я должна отважиться её озвучить.

— Да, дочь, он пытался меня изнасиловать.

Это действительно так. Сейчас, когда всё это осталось позади, я могу с уверенностью сказать: он бы сделал это со мной. И моих сил никогда бы не хватило с ним справиться.

Маша смотрит на меня секунду, другую, делает глубокий вдох, и из груди её вырывается всхлип.

— Я не понимаю… зачем ему это? Он… с ума сошёл, да?

Я пожимаю плечами.

— Знаешь, я никогда ничего плохого не говорила тебе об отце. Считала, что не имею права тебя его лишать, что мои обиды и наш конфликт с ним — в прошлом, но ты — главное. Твоё спокойствие, жизнь — то, ради чего мы с Самохиным должны наступить на горло нашему общему прошлому.

— Папа ведь всегда был рядом… Даже если не мог приехать, он присылал подарки. Помнишь, когда я в десять в больницу попала? Он прислал мне такого красивого медведя…

Я сглатываю, прикрываю на миг глаза и говорю:

— Это я.

— Что?

— Это я купила того медведя и сказала, что отец прислал. Ты так сильно его ждала, а я не смогла до Самохина дозвониться. Врач говорил, что тебе нужны положительные

эмоции, иначе бы лечение затянулось. Я не могла иначе, потому что ты единственное, что есть у меня.

— Нет, мама… не может быть. Ты зачем-то обманываешь меня.

— Уже нет, уже не обманываю.

Всё, сказала. Теперь мне свободнее, теперь мне легче.

— Я так люблю этого медведя, — всхлипывает Маша, делает глубокий вдох и вытирает мокрые щёки. — Каждый вечер с ним разговаривала. Верила, что папа слышит меня, что он вернётся к нам, что этот подарок от души.

— Он и был от души.

— Просто от твоей, да? — грустро-грусто.

— От моей.

— Если я спрошу о той кукле на мои двенадцать, тоже самое услышу?

Киваю, потому что ту куклу тоже купила я.

— Но алименты он выплатил, так что хоть в этом не могу его обвинить. Не сразу, но выплатил.

Маша переплетает наши пальцы и молчит. Взгляд потерянный, грустный, а я закусываю щёку изнутри, жду.

— Мама, расскажи мне об отце. О нём, настоящем.

И я рассказываю, как любила его когда-то. Как еле выжила, когда он оставил нас, как рыдала в подушку и разбивала себя на части, пока никто не видел. Как пахала за троих: днём учила детей танцам, а после занятий мыла в танцклассах полы. О том, как Женя появился вновь через несколько лет, Маша бросилась ему на шею, а он наплёл, что плавал в далёких морях, потому не мог вернуться раньше. И так было раз за разом, и Маша верила и смотрела на него с обожанием. Обо всём рассказываю.

О конфликте с мамой, о купленных якобы от лица Самохина подарках. О его уникальной способности просирать все шансы. И в подробностях о том, как набросился на меня сегодня. Об этом говорить больнее всего, но я должна. Мне вообще больно говорить, но я обязана, иначе однажды может стать слишком поздно.

— Ты отдала ему все свои деньги, — вспоминаю, а Маша вскидывает на меня удивлённый взгляд.

— Костик сказал?

— Да, и я благодарна ему. Твой Костик — очень хороший человек, он любит тебя, заботится и волнуется. И деньги — это ерунда, они всегда уходят и приходят. Но я очень испугалась, что Самохин тебя использует и выбросит, как делает это со всеми, кто его любит. Он паразит, понимаешь? Не умеет сам справляться, всегда ищет, где глубже, предаёт. Является, когда ему вздумается, а после исчезает, когда считает нужным. Это стало последней каплей. Эти деньги твои, меня это взбесило, потому что он не имел права у тебя ничего брать.

— Он сказал, у него какие-то проблемы. Сказал, что нужно кому-то долг отдать, иначе ему будет плохо. Я испугалась.

— Моя милая добрая девочка, — говорю. — Иди ко мне.

Маша кладёт голову мне на плечо, как в детстве, я глажу её по светлым «самохинским» волосам, а она плачет. Но это нужные слёзы, они очистят от иллюзий. Ведь лучше поздно чем никогда, верно?

— Мама, прости меня, — встрепенувшись, Маша выпутывается из моих объятий и смотрит на меня внимательно и серьёзно. — Он тебе больно сделал. Я ведь его впустила, я виновата в этом.

Молчу, потому что убеждать дочь, что в этом всём снова только моя вина я не стану. Это неправда, и Маша знает об этом.

— Ты любишь его, чего уж. И будешь — нельзя по щелчку избавиться от этого. Но я просто хочу, чтобы ты была осторожнее и знала: отец твой — не самый надёжный человек в мире. И не самый хороший.

— Ладно, все эти подарки и ложь, ладно. Но он пытался тебя… я даже думать об этом не могу. Это дикость.

Я знаю, что у неё в голове кавардак — слишком многое вывалила на неё, неподготовленную. Но в глубине души меня греет мысль, что моя дочь — на моей стороне.

На этот раз Маша обнимает меня. И это так… так трогательно, что ли. И я еле сдерживаюсь, чтобы не утопить и дочь, и кухню, и соседей снизу в своих слезах.

А потом мы пьём чай. Маша насыпает в свою чашку щедрую порцию сахара, я хмурюсь, и она откладывает ложку в сторону с тяжёлым вздохом. Сладкоежка моя.

— Мама, Сергей Владимирович, он… — Маша смотрит куда угодно только не на меня, а меня забавляет, насколько ей неловко об этом говорить.

— Сергей Владимирович определённо он, — смеюсь и, взяв из глубокой вазочки сухарик, по старой привычке подсчитываю количество изюминок.

Сдобные сухарики — единственный вид сладостей, разрешённый в нашем доме в моём детстве. Но не больше двух и то раз в неделю. И к ним у меня какая-то беззаветная любовь на всю жизнь.

— Нет, ты же поняла меня! Мама, не издевайся! Вечно у тебя шуточки.

Машка пыхтит, краснеет и прячет нахлынувшую робость в чашке с чаем.

— Сергей Владимирович — определённо лучший мужчина, которого я встречала в своей жизни.

И достаточно.

— Но он… он же отец Костика.

Машу это явно беспокоит, но сегодня я поняла кое-что. Мне надоело оглядываться на кого-то. Надоело быть матерью, преподавателем, подругой, дочерью. Надоело делать то, от чего будет хорошо другим.

Я хочу быть женщиной. Обычной счастливой женщиной. Мне кажется, я это заслужила.