7. Алиса

Нельзя сейчас ломать ребёнку будущее, нельзя, понимаете? — в который раз спрашиваю угрюмую уставшую женщину, сидящую напротив. — Она ведь любит танцы, вы сами это прекрасно знаете.

Женщина молчит, теребит рукав тёплой кофты и смотрит куда угодно, только не на меня. Будто бы в глухую стену бьюсь лбом уже целый час. Я пододвигаю к ней ближе чашку с уже остывшим кофе, но и этот жест остаётся без внимания. Меня просто игнорируют. Встреча наша длится уже больше часа, а тяжёлый разговор похож больше на игру в одни ворота. Ещё чуть-чуть и достану из шкафчика коньяк, ибо это невыносимо.

Ирина Фёдоровна сильнее хмурит тёмные широкие брови, всем видом показывая: все попытки достучаться — напрасные. Да что ж такое?

— Ирина Фёдоровна, Ника моя лучшая ученица, наша гордость, — тяжело вздыхаю, почти отчаявшись найти понимание у своей гостьи. Но я не привыкла так просто сдаваться. — У неё действительно талант, редкий талант. Нельзя её забирать, её это убьёт.

Вероника Исаева — девочка невероятно трудолюбивая и способная. Уже шесть лет она учится в моей школе, и я не могу себе представить, почему её матери вдруг взбрело в голову прекратить обучение. Резко и без объяснений. Уже месяц Ника звонит мне, плачет, а я пытаюсь встретиться с Ириной Фёдоровной, звоню и даже домой к ним ходила, но бесполезно.

Наконец-то её мать пришла ко мне для разговора, я обрадовалась, что сможем договориться, Ирина Фёдоровна всё поймёт и передумает, но чем дальше, тем понятнее — эта встреча тоже ничего не решит.

Ирина Фёдоровна всё-таки удостаивает меня взглядом, а в нём такая усталость, какую я видела в зеркале лет пятнадцать назад.

— Алиса Николаевна, это окончательное решение, — заявляет абсолютно ровным безэмоциональным голосом. — Вероника больше не сможет посещать ваши занятия. На этом всё.

Ирина Фёдоровна решительно поднимается, едва не перевернув стул, а у меня руки опускаются. Вот какие слова найти, чтобы убедить Ирину Фёдоровну не делать глупостей? Как втолковать взрослой женщине, матери, что иногда нужно считаться и с мнением детей, а не только делать то, что кажется правильным?

Смогла бы я так же перекрыть кислород Маше? Не знаю. Жизнь — сложная штука, а чужая голова — тот ещё кромешный лес.

— Ирина Фёдоровна, просто подумайте, что будет чувствовать Ника, если вы заберёте у неё танцы. Ей и так тяжело, она переживает, но ещё надеется. Ей ведь уже четырнадцать, трудный возраст.

Вот зачем я всё это говорю? Сыплю прописными истинами, но мне так больно видеть, как мать становится на горло мечте своего ребёнка. Ирина Фёдоровна тем временем идёт к входной двери, но, взявшись за ручку, останавливается. Я вижу, как напряжены её узкие плечи под старенькой шерстяной кофтой, спина — внутри этой женщины определённо борьба, но мы с ней не подруги, чтобы откровенничать.

— Ирина Фёдоровна, может быть, я могу чем-то помочь? — предпринимаю последнюю и очень робкую попытку выяснить, зачем эта женщина так поступает. — Если вы беспокоитесь об оплате, то не нужно. У нас есть квота, Нику переведём на бюджет, всё будет хорошо.

Я знаю, что ступаю на тонкий лёд, но и об их сложном материальном положении тоже наслышана. И вполне возможно, своими словами оскорбляю Ирину Фёдоровну, но я прекрасно помню, как когда-то было тяжело мне самой и как была благодарна за протянутую руку помощи. Гордость — это чудесно, но когда твоему ребёнку нечего жрать, пойдёшь на что угодно. Мне ли об этом не знать?

— Нет-нет, спасибо. Просто… мой муж…

— Муж? — невольно вырывается из меня, потому что ни о каком муже ничего не слышала.

— Да, будущий, — сверкает робкой улыбкой, а до меня, кажется, начинают доходить и причины, и следствия. — Он говорит, что танцы — это несерьёзно. Я с ним согласна. Надо думать о поступлении в нормальный институт, а не продолжать трясти задницей под музыку.

И тут мне становится обидно.

— Подождите, о чём вы? Нет, я понимаю: хороший институт — это важно. Но и танцы для Ники важны.

— Ничего, вот начнёт думать об учёбе, а не о танцульках, всё наладится.

Ирина Фёдоровна поджимает губы и в защитном жесте вскидывает высоко голову. Я смотрю на тонкую нитку, в которую превратился её рот, на решительный огонёк в светлых глазах и сжимаю под столом кулаки. Где-то за стеной играет музыка, а в одном из классов девочки первого года обучения старательно разучивают новые движения.

“И раз, и два, молодцы, девочки!” — доносится до меня, но словно сквозь вату, потому что Ирина Фёдоровна всё ещё пытается мне объяснить, почему для Ники танцы — пройденный этап. И это невыносимо слышать.

— Павел говорит, что все эти танцы — прямая дорога к проституции. Ничего хорошего из этого не выйдет. А я… я не хочу второй раз остаться одной. Вы же женщина, вы должны меня понять.

И выходит, будто бы, если задержится в моём кабинете на одно лишнее мгновение, случится что-то страшное.

Щёлкает доводчик, дверь закрывается, а я опускаю голову, укладываюсь лбом на прохладную столешницу. Имею ли право осуждать эту женщину, которая просто хочет замуж, счастья, любви? Нет. Но я не могу понять, как можно позволить чужому по сути человеку ломать жизнь ребёнку, за которого несёшь ответственность. Боже мой, как сложно это всё.

И, наверное, я потому в том числе всю жизнь избегала тех отношений, которые могли бы привести к чему-то серьёзному. Из-за Маши и не жалею. Дура? Возможно, но я бы никогда не позволила, чтобы моей дочери кто-то выставлял условия, если это не родной отец. Сложно всё. А может быть, просто не встретила того, кому могла бы доверить себя и дочь.

Не встретила…

Телефон пиликает входящим вызовом. Не глядя, протягиваю руку, принимаю звонок, и голос Сергея мёдом в мои уши.

— Я же обещал, что позвоню.

Он явно доволен — даже в голосе слышна улыбка, и я вторю, растягиваю губы, потому что накатывают волной воспоминания о сегодняшнем утре. Сладкие, терпкие, головокружительные.

— Ты всегда такой обязательный?

— Всегда, — меня обдаёт его уверенностью в себе, как волной морской. И я, не открывая глаз, просто слушаю тишину в трубке и тихое дыхание. — Алиса, я заеду за тобой сегодня вечером. В семь сможешь?

— В семь у меня запланирован секс с Киану Ривзом. Прости, никак не могу.

Смеюсь, когда в трубке слышится сдавленный кашель.

— Сергей, ты меня на свидание приглашаешь? — уточняю, потому что очень хочу услышать это ещё раз.

— Да, но… как же Киану? Третьим я даже его не потерплю.

— Я договорюсь, он поймёт, — снова смеюсь, и тягостные впечатления от общения с Ириной Фёдоровной постепенно рассеиваются.

Потом подумаю, что с этим делать, сейчас же мне хочется быть не директором школы, не матерью или ещё кем-то, а счастливой женщиной. Отличное желание, мне нравится.

— А какая форма одежды?

— Я бы сказал, что вообще никакой одежды, но такое счастье только для меня.

— И Киану Ривза.

— Кажется, в моём списке появился актёр, которого я терпеть не могу, — его тон серьёзен, а меня снова разбирает смех.

Мы болтаем ещё несколько минут, а я думаю, что обязательно расскажу вечером Сергею о ситуации с Никой. Может быть, он подскажет, что делать, а чего делать не стоит. Одна голова хороша и всё в этом роде.

Освободиться от привычной рутины удаётся лишь к пяти, и я мчу домой, точно на крыльях. В запасе всего пара часов, а мне ещё собраться ведь нужно. Пока открываю дверь, размышляю, какое платье надеть, какую причёску сделать, стоит ли наносить макияж или ограничиться масками и сыворотками, приводящими кожу в состояние неземного сияния. И только оказавшись внутри понимаю, что в квартире кто-то есть.

И этот кто-то, судя по оставленным в коридоре ботинкам и громкому пению, доносящемуся из кухни, мужчина. И это не Костик.

Когда мы только с Женей познакомились, он тоже пел. И вообще был таким весёлым, ярким, праздничным. Я развесила уши, открыла рот и мне тогда казалось, что вот именно таким и должен быть сказочный принц: высокий блондин с волнистой чёлкой, вечно падающей на глаза, с улыбкой до ушей и яркими синими глазами.

Женя был такой… картинка. Вот бывает смотришь на человека, и он улыбнётся, а сердце стучит, стучит в каждой клетке, и взгляд оторвать невозможно.

Это потом я поняла, что точно так же на него реагируют и многочисленные его сокурсницы, продавщицы в соседних магазинах, просто мимо проходящие девушки. И ладно бы, на меня тоже парни внимание обращали. Но Жене это нравилось! Он купался в чужом обожании, буквально зависел от него, распускал хвост и закончилось это печально.

Но первое время Женька ещё пытался быть центром только моей Вселенной, искренне пытался. Даже беременности моей радовался, чисто и по-детски. Только ребёнок, увы, навечно в животе оставаться не хочет. Он рождается, а потом кричит, плачет, мучается от колик, режущихся зубов, не даёт спать ночами, с ним нужно посещать педиатра, гулять на улице и проводить время. А ещё жертвовать покоем, желаниями и друзьями. Хотя бы первое время, но приходится.

И Женя ушёл. Мне от его поступка давно уже не обидно. Но то, что он сейчас в моей квартире поёт свои дурацкие песни, чем-то громыхает, мне ни в одно место не упёрлось. И да, иногда я тоже могу быть злой и жестокой.

— Самохин, что ты тут делаешь?!

В кухне воцаряется тишина. Женя поворачивается ко мне, закидывает залихватским жестом на плечо вафельное — моё, между прочим! — полотенце и расплывается в улыбке.

— Ты как вообще сюда попал?

— Меня дочь впустила, — разводит руками и смеётся, идиот. — В конце концов, ты сама всегда говорила, что я имею право общаться с Машей.

— Надо было запретить, наверное, — бурчу и оглядываю свою небольшую кухню, в воздухе которой витают вполне себе аппетитный ароматы. — Ты что, готовить научился?

Женя подмигиват мне, будто у нас есть какой-то общий секрет, и отворачивается к плите. Что-то там помешивает деревянной ложкой на дне моей любимой кастрюли и снова поёт.

— Самохин, ты можешь толком объяснить, зачем ты пришёл? И если Маша тебя впустила, то где она сама?

— Лисёнок, наша дочь пошла в магазин, что-то к чаю захотела купить.

— К чаю, говоришь? А сам принести ничего не додумался, раз уж решил своим сиятельным ликом Машкину жизнь разукрасить? Признавайся! Она за свои деньги пошла что-то покупать?

Нет, Женя всегда платил алименты. Ну, как всегда? Пытался — во всяком случае, долгов у него к Машкиным восемнадцати не осталось. Но явиться с пустыми руками после длительного отсутствия, словно так и надо? О, в этом весь Самохин. Любите меня, кружите и радуйтесь, что такими отличными генами с вами поделился.

Ай, опять завожусь.

— Не начинай, пожалуйста. Ну, захотел ребёнок папку порадовать, что в этом плохого? Она у нас добрая девочка, что в этом такого? — он говорит это всё, не поворачиваясь ко мне. Иногда прерывается на тихое посвистывание и мурлыканье под нос простеньких мотивчиков. — Присаживайся, Лисёнок, ужин скоро будет готов. Ох, накормлю своих девочек!

— Ты идиот? — взрываюсь, сверля взглядом белобрысый затылок бывшего. — Не называй меня так больше никогда! И какие мы тебе твои девочки? Ладно Маша, а я тут причём? Голову в своих странствиях надуло?

Женя, как всегда, непробиваем. Если этот человек решил, что будет стоять тут, куховарить и петь, его мало что остановит. Жаль, что сохранение семьи и верность жене не входили в сферу его интересов.

— Лисёнок, не злись, тебе не идёт, — хмыкает. Наконец выключает под кастрюлей огонь, прикрывает её крышкой и поворачивается ко мне. — Голодная, наверное? Или до сих пор капустной да морковью питаешься, полезной едой?

— Так, не заговаривай мне зубы, Самохин. Ты пришёл к дочери? Вот с ней и общайся. Мне твой дружеский тон, семейные ужины и воспоминания о прошлом ни к чему. Между нами восемнадцать лет уж как всё кончено, так что уволь меня от этого никому не нужного общения.

В одну секунду Женя сбрасывает дурашливость и становится серьёзным. Клонит голову набок, смотрит на меня своими синющими глазами — всё ещё очень красивыми — и потирает большим и указательным пальцами гладко выбритый подбородок.

— Алиса, давай просто поужинаем, поговорим. Это ведь не сложно.

— Поздно, Женя, очень поздно. Мы с тобой не стали чужими людьми, у нас за спиной любовь, брак, а в настоящем взрослая дочь, но я действительно не знаю, о чём с тобой разговаривать. Всё, Самохин, закончились темы, прости.

— Алиса, постой!

— Я тороплюсь! — проворачиваю замок на двери, прячусь в ванной комнате.

Чёрт, столько времени на болтовню потеряла. Включаю воду, заглушаю голос бывшего, а тот изо всех сил пытается убедить в нужности и важности разговора с ним. Обойдётся. Не собираюсь я жертвовать свиданием из-за Самохина, много ему чести. Хватит, что он молодость у меня спёр.

Тёплая вода ласкает кожу, смывает грязь и неприятные ощущения этого дня, дарит покой. За дверью наконец-то воцаряется тишина — значит, Женя устал ломиться туда, где его видеть не хотят, — и я выдавливаю на руку немного прозрачного геля. Аромат диких цветов наполняет комнату, и пар клубится, поднимается ввысь. Уже не слышу голоса Жени и мерещится, что он хоть раз в жизни поступил правильно. Посчитался с мнением кого-то, а не только со своим собственным.

Но это был бы не Самохин.

Я никогда не плакала и не просила его остаться. А он будто бы намеренно пытался добиться от меня скандала и слёз, бросал в лицо колкие фразы: “не выживешь”, “пропадёшь”, “кому ты будешь нужна с ребёнком на шее?”. Мы были молоды, и я давно уже простила ему это. Когда поняла, что не люблю больше, простила.

Так, с душем покончено. Теперь питательное молочко для кожи, корейская сыворотка и лёгкий крем с эффектом природного мерцания. Всё, красавица.

Надеваю халат, распахиваю дверь и сталкиваюсь со стоящим за ней Женей.

— М-м, ты так здорово пахнешь, — втягивает носом воздух, жмурит глаза, а я не собираюсь больше выслушивать эту чушь.

Толкаю Женю в грудь, а он ойкает от неожиданности и отшатывается назад.

— Забыл, что я сильная? Тебе же нравились мои танцы, а от них вон какая польза. И никакого целлюлита.

Я действительно злая, и это меня пугает. Потому что у меня, чёрт возьми, через час свидание, и меньше всего хочется выплеснуть негатив на Серёжу.

Серёжа… мысли о нём успокаивают, и я влетаю в свою комнату, снова запираю от греха подальше дверь. Не доверяю я Самохину — с него станется вломиться за мной для своего очень важного разговора. Он вообще тот ещё идиот, который считает, что ещё имеет на что-то право по старой дружбе.

Со всей силы толкаю вправо дверь шкафа-купе, она с громким стуком распахивается, и я на миг пугаюсь, что стёкла осыпятся на пол. Но нет, кажется, эта конструкция крепче моих нервов.

Пока выбираю платье, достойное этого вечера, не могу отделаться от мысли, что Женя поёт песни на моей кухне не просто так. Сколько его не было в жизни Маши? Два года, точно, даже больше. Да, он приходил к ней на выпускной. Был нарядным, торжественным, светился от гордости, будто бы его молитвами и бессонными ночами наша дочь получила золотую медаль. Ходил тогда, придурок, гоголем, купался в восхищённых взглядах незамужних мамаш, король вечеринок, блин. Помню, как скрипели зубами мои подруги Катя и Марго, глядя на этот цирк — уж им лучше всех остальных известно, каким чудом я выбралась тогда из депрессии.

Тьфу, в общем. Всё, стоп! Самохин при всём желании не сможет испортить мне этот вечер. Ни за что, никогда, не позволю. Потому улыбаемся и машем, предвкушаем шикарный вечер с прекрасным мужчиной, а всё остальное оставляем за скобками. За скобками, я сказала. Вот так.

Он пришёл к Маше? Вот и чудесно. Меня это не касается. Хотя надо будет сказать дочери, чтобы встречалась с ним в следующий раз на нейтральной территории, а не в этом доме. Не хочу с ним пересекаться, так что пусть считается с моим мнением в том числе.

На облачение в классическое маленькое чёрное платье уходит всего несколько мгновений. От осознания, какое… откровенное под ним бельё, а ещё чулки становится жарко-жарко. Лёгкий макияж, волосы в высокий пучок, любимые часы на левом запястье, никаких больше украшений, капелька духов за ухо — вот и весь образ. Кручусь перед зеркалом, рассматриваю себя со всех сторон и, чёрт возьми, мне нравится то, что вижу. У меня красивая фигура, спасибо танцам, и если не думать о глупых цифрах в паспорте, ещё ничего так, симпатичная.

Господи, я сто лет уже не была такой безрассудной. Надо же, зима, а чулки надела! Но, с другой строны, брюки с начёсом не тот наряд, в котором хочется пойти на свидание. Потому, учитывая, что Сергей за рулём, не замёрзну.

Всё, пора выходить из безопасного пространства своей комнаты, где всё подчинено моей воле, во враждебный мир, в котором пока что царит идиотизм Евгения Самохина. Какое счастье, что я научилась смотреть на него открытыми глазами, а не с тем слепым обожанием, которое заставило меня украсть из-под носа у мамы паспорт и сбежать в ЗАГС.

Но стоит сделать первый шаг, как случается несколько событий разом: Женя, караулящий меня под дверью, восхищённо присвистывает, зачем-то хватает меня за предплечье, дверь в подъезд распахивается, а на пороге во всей красе предстают весёлая Маша и…

Сергей.