Глава 22. В то время, когда наши космические корабли бороздят просторы Вселенной…

Взяв себя в руки, я изобразил недоумение, вроде как непонимающе посмотрел на Витаутовича, а тот фыркнул и парировал слова Шуйского:

— Даже если он и одаренный, что весьма спорно, вы сами знаете, что неинициированные на многое не способны. Парень просто талантливый.

И что делать? Отрицать, что я не одаренный? Или делать вид, что вообще не понимаю, о чем он, и для меня одаренный равно талантливый? Пожалуй, так и сделаю.

— В общем, Александр, ты должен сняться с турнира, — повторил Шуйский. — Как видишь, мы не угрожаем, не шантажируем, а предлагаем сделать выбор. Нам нужно, чтобы выиграл наш боец.

Да что вы говорите? Честные прямо такие? Как судей подкупать, щелочь сыпать в перчатки — так все нормально? А тут прям белые, пушистые и щебечут! С чего бы это?

Витаутович сказал то, о чем я сдержанно молчал последнюю минуту:

— Дело в том, что во время турнира от Александра пытались неоднократно избавиться. Сперва в ход шли прямые угрозы, — он принялся загибать пальцы, — потом по жеребьевке ему достался Ибрагимов, потом — опять прямые угрозы, причем от рефери. И наконец щелочь в перчатках.

Шуйский с Вавиловым переглянулись, посмотрели на мои перебинтованные руки. Видимо, они слыхом не слыхивали ни о чем подобном.

— Прямо так в наглую? — удивился Шуйский.

На языке вертелось: «Как вы сейчас» — но я смолчал.

— Я с этим разберусь, — кивнул Вавилов и обратился ко мне: — Александр, ты бился, как чемпион, как настоящий динамовец. Я получил огромное удовольствие и от зрелища, и от того, что наш боец дошел аж до финала. Но наш год — следующий.

— Да-да, — влез в разговор Шуйский, — он может быть твоим годом, Саша. А сегодня есть кандидат на победу. Достойный парень, действительно талантливый. Его уже ждут в Москве, но есть формальность, без нее не получится — нужно победить в областном турнире, это как вступительный экзамен.

— Дмитрий Барановский, — уточнил Витаутович.

Вспомнился черноволосы парень, бой которого я видел на экране. Я посмотрел на тренера. К чему он клонит? Он на моей стороне или…

«Саня, а ты сам на чьей стороне?» — зашелестел голос здравого смысла.

— Чего ты хочешь? — спросил у меня Вавилов. — За то, чтобы сняться с турнира? — Видя, что я завис, он добавил: — Подумай, Александр. Подумай хорошо.

Я посмотрел на тренера, но тот никаких сигналов не подавал. Генерал же перевел взгляд на свои позолоченные часы и добавил:

— У тебя есть десять минут, чтобы принять решение.

— Заметь, мы не давим на тебя, Саша, — добавил Шуйский, — а высказываем свои пожелания. Что касается тех, кто давил — разберемся. — Он тоже посмотрел на часы: — Время пошло.

Они что же, суку Гришина покарают? Я так обалдел, что не сразу понял намек.

— Идем. — Лев Витаутович положил руку мне на плечо и обратился к Шуйскому: — До встречи.

И что делать? На чьей я стороне? Уж точно на своей. Я потер виски, стимулируя извилины. Надо подумать, хорошенько все взвесить.

Что я теряю, если снимусь? Простой вопрос сработал ведром ледяной воды, вылитой на голову. Десять тысяч? Смешно!

Я стремился с помощью этого турнира обрести нужные знакомства, но сука Гришин все карты спутал, и нашла коса на камень. А теперь сильные мира сего сами пришли с предложением, хотя могли просто запереть меня где-нибудь… да много чего могли! Но, видимо, у них на меня планы, потому и повели себя так… не сказать, что благородно, но относительно честно, раскрыв карты.

Если выиграю, мне не дадут заниматься тем, что нравится. Отправят в Москву, и здравствуй, карьера какого-нибудь Штирлица. Никаких удовольствий и личной жизни. Служу отечеству и все такое.

Не хочу.

Или скорее мне не простят этот выигрыш и упекут за шпионаж или что-то похожее. Что я могу противопоставить их могуществу? Ничего. Пока ничего.

Да и где гарантии, что я выиграю у того парня? Я сел на лавку в комнате ожидания. На мгновение смалодушничал — да пошло оно все! И без того еле ноги переставляю, глаза болят, один вообще не видит, да руки облезли так, что при одной мысли об ударах кулаками кожа гореть начинает.

— Что будем делать? — поинтересовался я у Льва Витаутовича.

Мне не столько нужен был его совет, сколько — мнение взрослого человека со стороны.

Он смотрел куда-то вбок.

— Ты парень взрослый, дееспособный, тебе и решать. Что бы ты ни выбрал, я буду уважать твое решение. Признаюсь, Сань, утром и не мечтал о таком результате, так что я уже счастлив.

— И большего не хочется?

— Не ценой твоего здоровья. Шуйские не простят.

Я легонько стукнулся затылком о стену, посмотрел на экран, где жена Достоевского Эрмина пела дуэтом с Кругом.

— А если бы на моем месте были вы? — спросил я.

Он пожевал губами и ответил:

— Иногда, если хочешь обрести, приходится терять. Вопрос только в том, чем ты готов поступиться. Мне много лет, Саня. Я вижу то, чего не видно тебе, потому мой совет вряд ли тебе поможет. В восемнадцать я, наверное, все-таки разбил бы голову назло главврачу… Хотя нет, я вообще был далек от этого всего!

Если бы моему разуму было восемнадцать, то тоже не знаю, как поступил бы. Теперь же…

— Лев Витаутович, этот Барановский… он действительно так хорош? Или просто блатной?

— Шуйский был уверен, что он честно оприходует и Барика, и Ибрагимова. Они с Вавиловым играли относительно честно: никому не угрожали, никого не заставляли лечь, просто не особо светили самого сильного бойца, чтобы на него никто не ставил, и надеялись на ставках заработать, а тут ты нарисовался. Делать, чтобы выиграли блатные, Шуйскому невыгодно, ведь после турнира этот парень пойдет дальше как его ставленник, а там ставки выше. Если покажет себя, за страну станет выступать, а там нужны действительно сильные бойцы, а не Барики всякие.

И было там одно слово — «если». Выходит, если не снимусь и если выиграю, парню судьбу сломаю. Мне-то эти бои на фиг не уперлись. В конце концов, все гниды свое получили — и Витя Лось, и Барик.

— А про Гришина он серьезно говорил? Ну, что разберется?

— Из теплого кабинета его не вышвырнут, все-таки зять старшего Шуйского. Но пальчиком погрозят, да и тебя замирить попытаются, чтоб мы шум не поднимали. Вавилов под шумок себе тоже что-то выцепит, все-таки его бойцу так по беспределу подляны кидали.

— Ясно. Да и хрен с ним, с сукой, — чуть подумав, махнул я рукой. — Ему еще прилетит бумерангом, надеюсь.

— Но-но, Сань! — пригрозил Витаутыч. — Чтоб мне без самодеятельности! Зорро, мать его!

— Да сдался он мне… — Я снова отмахнулся, задумавшись, что делать.

Биться с ветряными мельницами не буду, и, если понадобится, пожму суке Гришину руку, буду улыбаться и махать, как те пингвины. Я не злопамятный. И все же в черную книжечку имя Гришина внесу.

Лев Витаутович неверно меня понял, посмотрел пристально:

— Как я понял, ты уже решил?

Я сделал вид, что не расслышал его вопрос, и спросил шепотом:

— Шуйский назвал меня одаренным. Он ведь имел в виду… то самое? Ту самую силу, не каждому подвластную?

Лев Витаутович тоже сделал вид, что не понял меня:

— Он имел в виду твой талант, Саня. Итак, твое решение?

Почему он прикидывается, что не понимает вопроса? Или, если открыто признает мой дар, это его к чему-то обяжет? Возможно, он будет вынужден доложить обо мне в соответствующие структуры, и тогда дорога в футбол будет закрыта. Вздохнув, я ответил:

— Да, Лев Витаутович, я решил, что не стану разбивать голову назло главврачу. Да и в силах своих я не уверен, вымотался кошмарно. К тому же враги мне ни к чему, тем более такие, как Шуйский и Вавилов.

Мне показалось, или тренер и правда обрадовался моему решению? До того он так рьяно мотивировал меня драться… Или дело действительно в целесообразности? Одно дело — порядок навести, на место Гришина поставить, другое — переходить дорогу Шуйскому… Или Тирликас был изначально с ним заодно? А может, просто хотел щелкнуть гниду Гришина?

Пока я думал, Витаутович встал, потянулся, хрустнув суставами.

— Осталось пять минут, чтобы снять тебя с соревнований.

Тренер вышел, а я оперся о стену и закрыл глаза, наконец расслабившись и чувствуя неимоверное облегчение. Я точно понял, что больше НЕ ХОЧУ бить морды и получать по лицу. И никому ничего доказывать тоже не хочу. Хочу котлет и Нового года.

Вернулся Витаутович спустя пару минут. Уселся рядом и принялся нарочито бодрым неестественным голосом успокаивать, истолковав мою усталость как апатию:

— Саня, да не кисни ты! Ты, новичок, дошел до ФИНАЛА! Тот гад рефери, что тебе угрожал — с ним уже разговаривают!

На языке вертелось «разговаривают, надо же!» — но я смолчал. Я не Олег, возмущаться тем, что тренер не бьется головой о стену, не буду.

Выступление певцов закончилось, и я уставился на экран. С неба посыпались белые конфетти, лучи прожекторов сошлись на пустой клетке. Ведущий проговорил:

— Вот и близится минута, когда мы узнаем имя победителя сегодняшнего турнира! — Донеслись аплодисменты, которые перебила барабанная дробь. — И это будет раньше, чем мы все рассчитывали! — Снова барабанная дробь. — У меня не очень приятная новость: травмы, полученные Александром Нерушимым, не позволяют ему продолжить бой. — Публика засвистела, загалдела — еще бы, все рассчитывали на шоу, а им говорят, что «кина не будет». — Лучшим бойцом Михайловской области 2022 года по праву стал… Дмитр-рий Бар-рановский!

Аплодировали ему не сказать чтобы сильно. Как говорил Лев Витаутович, его не светили, он, как и я, был для публики ноунеймом.

— Дмитрий будет представлять нашу область на чемпионате СССР! Александр Нерушимый, снявшись с боя по медицинским показаниям, занял второе место. Давайте пожелаем молодому человеку успехов через год! Третье место на пьедестале, техническим нокаутом, завоевал Владимир Тихонов! Ура финалистам! Ура чемпиону!

Грянули аплодисменты. По красной дорожке в клетку вышел Барановский, поднял руку, помахал собравшимся. Его показали крупным планом: из рассеченной брови сочится кровь, разбитые губы отекли, на полщеки гематома, но в глазах — радость.

— Идем, — сказал Витаутович, поднимаясь, открыл дверь на арену.

Голос ведущего ударил по ушам:

— Неизвестно, как закончился бы поединок, если бы не травмы, полученные Александром Нерушимым! Приветствуем бойца! У него огромный потенциал!

Публика ревела, бесновалась, а когда я направился по синей дорожке вслед за Витаутовичем, еле успел поймать на лету букет роз. Ну вообще неожиданно! Сунул его тренеру.

— Втор-рое место — Александр Нер-рушимый!

Поднялся такой гвалт, что казалось, я оглохну. Визжали женщины, кто-то хлопал стоя. Здоровым глазом я различил Джабарову и Мимино, Мищенко, Наташу, стоящую в проходе рядом с мужем. Вику Лесневич с перекошенным лицом. На вип-ложе, натянув улыбку, аплодировал Гришин. Я же думал о том, что ушел все-таки непобежденным! Нерушимым!

На арену наконец пустили журналистов, и они столпились вокруг клетки, защелками фотоаппаратами, навели на нас камеры. Вверху кружили два дрона.

По идее, должен был состояться бой за третье место между Бариком и парнем, который проиграл Дмитрию, но Борецкому тоже засчитали технический нокаут, и третьим стал светловолосый парень с типично славянским лицом, Владимир Тихонов. Он был самым целым из нас, получил только ссадину на скуле.

Первым делом он пожал мне руку и проговорил:

— Ну ты красавец! Слышал, ты у Тирликаса меньше года занимаешься?

— Угу, — кивнул я, мысленно усмехаясь — меньше года? Меньше месяца!

Потом Тихонов долго тряс руку Барановского, который лучился счастьем так, словно до последнего не был уверен в своей победе.

— Приветствуем победителей! — крикнул ведущий. — Вот они, наши три богатыря!

Если сюда я еле плелся, то сейчас напитался обожанием зрителей, и от этого у меня аж заплывший глаз открылся. К нам спустился ведущий, заменивший рефери, каждому повесил медали на синих лентах, вручил дипломы, статуэтки двух боксеров и торжественно — конверты с деньгами.

Этим дело не закончилось, и он пригласил в клетку… суку Гришина — вручать приз зрительских симпатий. У меня от неожиданности аж сердце заколотилось. Вот так поворот!

Гришин появился откуда-то из подтрибунного пространства — прямой, как палка, с поджатыми губами. Встал перед нами, забрал микрофон у ведущего и проговорил, как ни в чем не бывало:

— Ну как вам, понравилось? — Публика ответила вяло. — Это был турнир, полный сюрпризов!

Да уж, удод, что ни поединок, то сюрприз. Сам себя, небось, превзошел.

— Мы открыли для себя новые имена, новых бойцов, достойных представлять нашу великую страну на международных турнирах! А теперь хлопаем любимым бойцам! Дмитрий Барановский!

Похоже, у публики отсохли ладони столько хлопать — победителя приветствовали неохотно. Перевалило за десять вечера, все устали и хотели кто — домой, кто — за праздничный стол.

— Александр Нерушимый!

Я чуть не оглох от аплодисментов и криков приветствий. Аплодировали даже судьи и журналисты. Все-таки не устали.

— Саша, ты лучший! — заорала какая-то девушка.

Когда публика угомонилась, Гришин представил Владимира Тихонова и объявил:

— Я вижу, что зрители выбрали своего героя из этой тройки! Это Александр Нерушимый! С огромным удовольствием вручаю вам, Александр, десятидневную путевку на двоих в санаторий имени Кирова в Ялте! Путевка действует до конца 2023 года!

Гришин повернулся ко мне. О, как он на меня смотрел! Однако, изобразив улыбку, он вручил мне два цветных билета. Я, так же фальшиво улыбаясь, выхватил у него микрофон, успев прочесть в его глазах, что ко мне он относится боязливо. Знает, сука, что я знаю про его подляны!

— Спасибо, товарищ Гришин, за этот турнир, я его никогда не забуду! — радостно выкрикнул я и не смог отказать себе в удовольствии просканировать Гришина. — Очень много было сюрпризов, вы верно заметили!

Ага, вот чего он боится! Ссыт, что я ляпну лишнее, а потому больше всего на свете хочет, чтобы я заткнулся. Давайте, журналисты, снимайте, как будет падать челюсть Гришина!

— Никогда не забуду, как… — я сделал вид, что у меня сбилось дыхание от волнения, и я набираю воздух, — как мне… — опять пауза и округляющиеся глаза бледного Гришина, — говорили, что победить не получится. Что… меня покалечат, и не стоит даже пытаться, — я одарил его улыбкой. — Как я оторопел, услышав, кто будет моим соперников в первом бою. Сам Хадис Ибрагимов! Спортсмен такой авторитетный, что вообще не должен был участвовать в отборочных боях! Казалось, сама судьба против меня, но нет! Этот турнир — отменная школа жизни. Спасибо вам за этот урок!

Его перекосило, аж улыбку развернуло наоборот, но он взял себя в руки, потянулся к микрофону, но я вернул его ведущему, который объявил:

— Теперь — обещанное новогоднее супершоу и грандиозный розыгрыш, где суперприз — автомобиль! А наши победители приглашаются встретить новогоднюю ночь в нашем ресторане!

Так себе идея. Мы ведь с побитыми мордами, уставшие, потные… Не с корабля даже, из забоя — на бал, к наряженным, разукрашенным, самодовольным. Зачем? Можно ли не идти?

Можно, но не нужно. Точнее, нужно сходить, напомнить о себе.

Как только я вышел из клетки, ко мне подошел Лев Витаутович.

— Все в порядке? — Я кивнул. — Идем переодеваться — и к столу. Сейчас начало одиннадцатого. В ресторане необязательно быть всю ночь. Показался, руки пожал, на пару вопросов ответил — и свободен.

Я и сам понимал, что, когда выпьют, всем станет не до меня.

В «синей» комнате ожидания оказался Тихонов. Все время, пока я переодевался после душа, он косился на меня и хотел спросить, но не решался. Наконец не выдержал:

— Слышь, Сань… ты, когда запрыгнул на противника со спины и перевернул его кувырком… Это было нечто!

— Спасибо, Володя, — кивнул я, натягивая джинсы.

— А… э… научишь?

Меня спас Витаутович. Вызвал огонь на себя, рассказывая и немного — показывая парню последовательность действий. У Тихонова горели глаза, видно, что ему интереснее попробовать прием, чем идти в ресторан.

У выхода ждал официант, который проводил меня, тренера и Тихонова в ресторан, где уже во всю шло веселье. Снегурочкой была Эрмина, жена Достоевского, Дедом Морозом… А черт его знает, разве за белой бородой поймешь?

Все столики были заняты, пустовал лишь один, возле ведущих. Точнее не пустовал, там был Барановский и четыре пустых тарелки. Официант привел нас к этому столику. Я окинул взглядом стол, и желудок взревел раненым буйволом. Поросенок жареный целиком, гусь рождественский, дичь всякая мне неведомая, рыба, креветки, осьминожки, куча салатов… Нехило номенклатура питается, небось с Дальнего Востока утренним рейсом?

Но хотелось мне другого, а все знают, что гештальт надо закрывать.

Я сел и попросил у официанта:

— Мы обедали у вас сегодня, и были котлетки с пюре. Можно мне порцию?

Официант округлил глаза, но взял себя в руки, записал мои пожелания в планшет и удалился, а я, чтобы не захлебнуться слюной, налег на греческий салат. Огромных усилий стоило не грести все подряд и не давиться, как голодающий.

Котлеты принесли минут через двадцать, в полдвенадцатого.

Только я собрался на них наброситься, как о спинку стула оперлась Вика Лесневич, нависла надо мной. На ней было короткое платье, такое… как чешуя. Будто с одной змеи кожу сняли, а на вторую надели.

Витаутович оглядел ее с головы до ног, взял рюмку коньяка и удалился. Я с сожалением посмотрел на котлеты, на Вику, снова на котлеты. Вспомнил: «Чего тебе надобно, старче?» Вика хотела помириться и еще немного — меня. От ее похотливого желания у меня и самого слегка кровь забурлила, и начал просыпаться боевой боец в штанах.

— Александр, можно тебя на пару слов?

Вика отхлебнула из бокала и сделала несколько шагов в сторону, к пальме, где в клетке вниз головой висел попугай Гарри. Я с тоской посмотрел на котлетки, с которыми меня снова разлучали. Вика провела кончиком языка по алым напомаженным губам и проворковала:

— Сань, ты зла на меня не держи. Ну, сглупила. Выпившая была, голову потеряла.

— Дур-ра, дур-ра, — крикнул Гарри.

Он, конечно, говорил «дурак», но последний звук проглатывал, и получалась «дура» на французский манер.

— Да я забыл уже, — улыбнулся я, страстно желая вернуться за стол, куда пришел Тихонов, но без тренера.

— А я нет, — она снова облизнулась.

— Дура хочет! Хочет! — крикнул попугай, распушил хохолок и закричал пронзительно: — Жр-р-рать! Куш-ш-шать! — И вдруг задал вопрос с интонациями Достоевского: — Да?

Видимо, слепил эту фразу из «Гарри дурак» и «Гарри хочет кушать», но получилось забавно.

Вика посмотрела на него злобно, я пожелал ей хорошего вечера и вернулся к своим котлеткам, огляделся по сторонам и приступил к трапезе.

Мать моя женщина! Это была пища богов! Сто лет ни я, ни Звягинцев не ели домашних котлеток — сочных и ароматных, тающих во рту. Огромных усилий требовалось, чтобы не закатить глаза и не замурлыкать от удовольствия. Вот он, момент истины! Только ради этого стоило победить.

Владимир Тихонов и Дмитрий Барановский тоже проголодались и были заняты поглощением пищи. «Самый голодный столик», — подумал я, отрезая себе кусок гуся, индейки или что оно такое и накладывая родное оливье и сельдь под шубой.

За пятнадцать минут до боя курантов включился огромный экран, где вместо традиционного некрошоу престарелых поп-див замелькали кадры достижений Советского Союза: новые модели авто, на мой вкус не уступающие западным, профессор, изобретший ноотроп, улучшающий регенерацию нейронов, космическая станция многоразового использования, где получилось добиться эффекта гравитации, новый марсоход, новый рекорд, побитый нашими легкоатлетами, автомобильный завод, построенный в ЦАР и ориентированный на африканский рынок. Звучало как пропаганда, и выглядело как пропаганда, и было по сути пропагандой, но как же хотелось, чтобы это было правдой. Похоже, так и есть, не станут в стране, где лидер — одаренный, совсем уж выдавать желаемое за действительное. Наверняка с таким лидером есть ресурсы и возможности для реализации всего этого!

Сколько же всего об этом Союзе я еще не знаю! Например, про наши военные базы в Африке! И все это — под одухотворяющую музыку, аж сам поверил, что светлое будущее уже наступило. Значит, не все так плохо, и одаренные справляются со своей ролью?

И вот он, таинственный генсек Павел Горский — умудренный сединами мужчина с молодым пытливым взглядом. Шестьдесят с копейками ему точно не дашь. Максимум — пятьдесят, и то за счет седины.

Его поздравление было содержательным, в меру душевным, в меру пафосным. Но главное — верилось в каждое его слово: и что уже хорошо, а станет еще лучше, нужно только быть ответственными, жить по совести и любить свою Родину. Его речь напоминала капельницу, вводящую капли радости внутривенно — и прямо в мозг…

Так, стоп! Генсек наш — главный одаренный. А что, если он сейчас внушает? Я оглядел собравшихся: все бросили есть и вперились в экран, кто-то слушал сосредоточенно, кто-то улыбался. Горский поднял бокал и завершил речь:

— С Новым годом, товарищи!

Под бой курантов, хлопки фейерверков и звон бокалов люди принялись поздравлять друг друга, обниматься, целоваться. Башка с новой силой разболелась, как и ушибленные ребра, и только я подумал, что пора идти домой, как к нашему столику подошел человек-кузнечик Аверин.

— Александр, извините, с вами хочет поговорить товарищ Вавилов.

Промокнув рот салфеткой, я направился за кузнечиком под прицелом любопытных глаз Дмитрия и Владимира. Поднялся по лестнице на второй ярус, заметил столик Вавилова, сидящего в окружении своих женщин. Столик Шуйского находился в самом конце и в тени, лиц собравшихся было не разглядеть.

Генерал помахал мне рукой, и одна из трех внучек сдвинулась, а Аверин поставил на угол стола еще один стул, куда меня и усадили. Лесневич поглядывала на меня из-за соседнего столика, а с противоположного конца этого сверкала синими глазищами Лизанька. Я смотрел на нее в упор. Она хотела, чтобы я лишился дара речи или меня хватил инфаркт, потому что я могу разболтать, где она пропадает ночами. А я будто видел себя со стороны — побитого, помятого, с заплывшим глазом. Красавец, в общем.

— Александр, все, собравшиеся за этим столом — моя большая семья, и все мы болели за тебя и за «Динамо».

Видно, генерал уже принял на душу, потому раскраснелся и расчувствовался, приложил руку к мощной груди, словно давал клятву.

— Потому что «Динамо» — это часть каждого из нас. Ты показал отличный бой! И подарил нам радость.

Он поднялся, протягивая руку, я потянулся навстречу, пожал ее.

— Давайте за Александра! — громогласно провозгласил он. — За героя нашего вечера!

Он потянулся ко мне рюмкой, но случился конфуз: у меня не оказалось даже сока, и официант, следящий за столиком, засуетился, забегал, склонился надо мной:

— Что вам…

— Конечно виски! — ответил генерал вместо меня.

Я отказываться не стал, потому что все равно не собирался пить. Чокнулся с ним, взглянув на Лизаньку, демонстративно меня не замечающую.

Генерал разошелся не на шутку. Пожаловался, что сыновей у него нет, внуков нет, только три внучки, и вся надежда на правнуков. И начал меня сватать за внучек, расхваливая их на все лады. Вот эта рыженькая скромница — Анечка, она учится на первом курсе музыкальной консерватории по классу фортепиано. А давайте попросим музыкантов, чтобы Анечка спела? Анна, почему это — нет? Лизанька, куда это ты собралась, а ну сядь! Кстати, вот Елизавета…

Девушка широко распахнула глаза. «Молчи. Пожалуйста, молчи, что мы знакомы», — читалось в них.

— Елизавета, — проговорил я, улыбаясь уголками губ, — какое красивое имя! Очень, как бы точнее выразиться, классическое, нежное… Очень приятно познакомиться.

Девушка благодарно мне кивнула, нервно глотнула шампанского. Рассказывать, где она учится, Вавилов не стал. Заговорил о третьей, самой старшей, темноволосой Марии, которая была актрисой театра.

Жена Вавилова, которую он так и не представил, сухая строгая женщина с высокой прической, проговорила властным голосом, и сразу стало ясно, кто в их семье генерал:

— Валентин, пойдем к Лесневичам. Тебя Борис уже целый час ждет.

Вавилов поднялся, еще раз пожал мне руку и сказал, отведя в сторону.

— Саша, спасибо тебе за Даринку.

— Э…

— Не гадай, я это не афиширую, ей это не нравится. Она моя внучатая племянница. В общем, если бы не ты, все могло очень плохо кончиться. Говори, чего бы ты хотел, все, что попросишь дам!

Опешив, я улыбнулся и выдал:

— Машину, ключ от квартиры, где деньги лежат…

— Этого я тебе обещать не могу, — проговорил генерал, будто бы протрезвев. — Я все-таки не джинн.

— Я в футбол неплохо играю. Хотелось бы в команду, и не в самую последнюю. Вратарем. Это с детства моя мечта.

— Стоп! Какой еще футбол? — не понял он. — Ты же боец! Сильный боец!

— Боец, потому что из детдома, — нахмурился я. — Там тех, кто за себя постоять не мог… Ломали, скажем так. И мяча у нас не было, гоняли вместо него ком из перевязанных тряпок.

— Ну ладно, ладно… — Василов погладил меня по плечу. — Что было, то было. Зато какой парень вымахал! Гордость! — Расплывшись в улыбке, он хлопнул меня по спине: — Помогу! Поговорю с начальником московского «Динамо», мы вместе с ним учились, — поедешь туда. Потому что если ты в футбол играешь так же мастерски, как дерешься… — Он подмигнул.

Я окинул взглядом верхний ярус ресторана, не нашел знакомых лиц и спустился в середину зала к клетке с попугаем. Заметив внимание к своей скромной персоне, он проорал:

— Гарри хочет кушать! Гарри хочет гулять!

Почувствовав чей-то взгляд, я запрокинул голову и увидел на втором ярусе с другой стороны Топаза, потягивающего коктейль через трубочку. Он помахал мне, кому-то что-то сказал, и к перилам подошел Достоевский, расплылся в улыбке и показал «класс». Вот теперь точно можно домой.

Только я это подумал, как в ресторане пригасили свет, танцплощадку, на границе которой я стоял, затянуло искусственным дымом. Зазвучала медленная мелодия.

— Кар-раул! — заорал Гарри, заметался по клетке.

На танцплощадку потянулись первые пары.

— Спасибо, — шепнули на ухо, я обернулся и увидел проходящую мимо Лизу.

Как она прекрасна была в этом облегающем платье цвета ультрамарин! Длинноногая, стройная, высокая. Я взял ее за руку и проговорил:

— Я старый солдат, и не знаю слов любви… Прекрасная незнакомка, подарите мне этот танец.

Думал — фыркнет, вырвется, но нет, рассмеялась, передразнив:

— Нашелся тут старый! — И протянула руку.

Я привлек ее к себе и закружил в танце. От ее духов голова пошла кругом. Захотелось схватить ее в охапку и повезти… В общагу, ага, Саня. А в гостиницах тут, поди, паспорта требуют, смотрят, женаты ли эти двое или разврат творить собрались.

Пока танцевали, выяснилось, что Лиза учится в Москве на учителя английского языка, живет там же. Теперь ясно, почему Вавилов об этом молчал — непрестижно быть учителем. Почему она выбрала педагогический, я спрашивать не стал, вспомнив, как Вика Лесневич говорила, что Лиза не от мира сего.

Потом был еще один танец. Лиза жаловалась на деда, на скучный Лиловск. Извинилась за свое поведение тогда, на беспредельных боях. Она прижималась ко мне всем телом, я пытался узнать, чего она хочет — действительно я ей нравлюсь, или она злит Вику или деда — но ничего не разобрал. То ли желания женщин понять сложнее, то ли я просто устал.

Когда медленные танцы закончились, Лиза с сожалением вздохнула:

— Увы, мне пора к своим. А то начнется…

Мы отошли к попугаю. Моя нижняя часть страстно желала остаться, потому что ни в первой, ни в этой жизни таких красивых девушек у меня не было, и глупо упускать шанс. Верхняя же часть под руководством генерала Мозга и полковника Здравого Смысла твердила, что надо ехать домой, потому что перед глазами темнело, а язык заплетался, и вообще подозрительно, что такая красивая девушка прилипла к парню с фингалом на пол-лица. Не иначе вынюхивает что-то.

Вот если бы тут был диванчик: поспал — проявил активность — поспал — снова проявил активность, тогда я остался бы, потому что кто меня дома ждет?

— Да и мне пора. Устал неимоверно.

— Еще бы, — сказала она с сочувствием. Давай я тебя провожу? Только покажусь своим, побуду минут пять…

Вот так подарок судьбы!

— Я пока распрощаюсь с парнями.

Мы разошлись в разные стороны. Не удержавшись, я обернулся, чтобы посмотреть, как она уходит. Сел за столик, только собрался доесть то, что лежит в тарелке, как Тихонов подсел ближе и проговорил, глядя на танцпол, где под бессмертную «Хуторянку» зажигали выпившие тетеньки за пятьдесят.

— Кто это?

Мозг, похоже, окончательно отключился — я подумал, что он имеет в виду теток.

— Без понятия…

— Девушка.

— А-а-а. Это Лиза.

— Ну ты красавчик, — прошепелявил Барановский с набитым ртом.

Парни, похоже, не знали, чья Лиза внучка. Ни через пять минут, ни через десять она не спустилась. На разочарование не осталось сил, я просился с парнями, поискал Витаутовича, не нашел, захватил со стола подаренный поклонницей букет, взял куртку в гардеробной, огромный мешок с подарками и вышел в морозную свежесть. Только собрался вызывать такси, как дверь распахнулась, и выбежала Лиза — без шапки, в той самой соболиной шубе.

— Подожди! — крикнула она, сбежала по ступеням и замерла напротив.

Почему-то ей хотелось не возвращаться, а пойти со мной. Но вести такую девушку в общагу — роковая ошибка.

— Я завтра уезжаю в Москву, — с сожалением проговорила она. — Ты мне напишешь?

Она подошла ближе, потянулась к моему телефону, покрутила его в руках.

— Ого! Я таких не видела. — В ее голосе прозвучали уважительные нотки.

Вернув мне телефон, она шагнула навстречу, прикоснулась к моей щеке, и между бровей залегла морщинка. Недолго думая Лиза зачерпнула снег и приложила мне к лицу.

— Больно?

Глядя, как шевелятся ее блестящие губы, я не сдержался, привлек девушку к себе и поцеловал, уронив сумку в сугроб. Мы целовались целую вечность, не в силах оторваться друг от друга. Потом она взяла номер моего телефона, и мы снова целовались.

Домой я приехал в начале третьего, силясь не заснуть в такси. Перед глазами кружились события последних дней, сливались с хлопьями снега и падали к ногам Лизы. Я чувствовал себя юным, перспективным и счастливым до неприличия.

Друзья! Вторая книга закончилась, но приключения Сани Нерушимого продолжаются! Третья книга по ссылке: https://author.today/work/253517/edit/content Добавляйте в библиотеку, чтобы не пропустить обновление. Выкладку начну в ночь с понедельника на вторник.