Глава 21. Нам надо заключить с вами небольшой договорчик

Хотелось скинуть перчатки, топтать их, тушить пожар, но я поприветствовал публику, подождал, пока ко мне обратится рефери:

— Боец, готов?

— Нет! — стиснув зубы, прошипел я и принялся спешно стягивать перчатки.

Трибуны загудели, донеслись жидкие аплодисменты, свист.

— Что происходит? — спросил рефери.

Знал бы что происходит, ответил бы точно, но у меня были только догадки. В далеком детстве первой жизни мы с пацанами как-то играли со стекловатой, и тот зуд, который у меня тогда начался, еще и расчесанный глупым ребенком, запомнился мне на всю жизнь. Чем больше я расчесывал руки, тем сильнее загонялись острые осколки под кожу, круша капилляры и раздражая нервные окончания. Тот страшный вечер и ночь в больнице скорой помощи выветрились из памяти, как кошмар, но сейчас вспомнились и обрели краски.

— Мне в перчатки что-то подсыпали, — проговорил я больше для Льва Витаутовича, потряс снятую перчатку, и оттуда просыпался едва заметный белый порошок. Я показал покрасневшую руку судье. — Видите?

Рефери или не заметил его, или сделал вид, что не видит. Забрал перчатку, перевернул вторую, изобразил недоумение. Он устал и хотел домой. Похоже, этот рефери и правда не в курсе, что меня хотят убрать любой ценой, но с эмпатией у него были явные проблемы.

— Так, боец, люди ждут, — раздраженно вздохнув, сказал он. — Что делаем? Снимаешься с боя?

Я перевел взгляд на тренера. Прокрутил в памяти события последних тридцати минут. Перчатки все время были у Витаутовича, он их оставил на скамейке, когда учил жизни Олега. В этот момент в комнате ожидания были посторонние: уборщица и какой-то боец. Барик же слишком демонстративно отсутствовал — чтобы не было, что ему предъявить. Вот же сучок!

Я показал рефери покрасневшие руки, он потянулся к бутылке с водой и объявил, что с боя не снимаюсь, но к бою не готов — надо поменять перчатки.

— Воду нельзя! — крикнул Витаутович из-за сетки. — Если щелочь — будет хуже.

Я вышел из клетки. Чтобы не затягивать, тренер прямо тут, на арене обтер мои руки своей майкой. Процесс засняли телевизионщики, заполонившие арену. Потом Витаутович полил мне на руки холодной водой. Я чуть не застонал от удовольствия — казалось, вода гасит пожар. Но облегчение было временным, вскоре обожженная кожа снова запекла огнем. Начали надуваться волдыри.

Борецкий без особого интереса наблюдал, как я натягиваю другие перчатки. Он хотел бы, чтобы я снялся с турнира, но особо на это не рассчитывал. А еще очень хотел подобраться к моей наглой морде: «Вот так бы и вмазал!» Мысли я читать не научился, но жгучее желание уловил.

— Ты как? — спросил Витаутович и поджал губы, признавая свою вину. — Не доглядел, отвлекся, Сань. Перетерпишь, или совсем туго?

— Прорвемся, — улыбнулся я, сжал-разжал пальцы.

Происшествие дало мне то, чего так не хватало — злость. Разгорелось солнце за солнечным сплетением, раскидало лучи по всему телу… Вот только оно начало угасать, когда рефери повторно спросил, готов ли я.

На то, чтобы сосредоточиться на себе, не было времени, я кивнул и попытался отключиться от зудящей боли.

— Бо-ой! — объявил рефери.

И сразу же, захлебываясь от восторга, заговорил ведущий. Я отрешился от внешних раздражителей, сосредоточился на Барике. Надо бы еще больше укоротить нос этому пижону.

Мы с Бариком пошли навстречу друг другу. Его взгляд то и дело цеплялся за повязку на моей шее. Наверняка попытается ее отодрать. Он провел пробную двоечку — я отпрыгнул и чуть не нарвался на удар ногой сбоку. Подпрыгнул и контратаковал джебом.

Барик уклонился, удар прошел вскользь по челюсти, выбивая порцию слюней. Тряхнув головой, он ринулся в атаку. Его джеб — отпрыгнуть, предвидя двойку. Подсечка — отскочить в сторону. Боковой — блок. Прямой — блок. Удар коленом по корпусу — блок.

Спина уперлась в сетку. Теперь уклоняться будет сложнее, надо рвать дистанцию. Прямой — блок. Боковой — блок. Последний удар был такой силы, что я сам себя долбанул по уху. В голове зазвенело. Во молотит, не подступиться! Барик попытался меня боднуть, я провел подсечку — он пошатнулся, но устоял. Зато у меня появилась секунда форы, я скользнул вбок и ему за спину, запрыгнул на него и кувырком перевернул.

— Красавец… — донесся голос Витаутовича.

— Шею не открывай! — взревел тренер Барика.

Я лежа на спине обхватил Барика ногами, но он всем весом прижал меня к матам. Я сделал мост и выскользнул вбок. Барик закрылся, я приник к нему, пытаясь добраться до его шеи, и он заелозил предплечьем мне по лицу. Мо-ло-дец, давай сюда руки! Теперь — обхватить его ногами выше, под мышками, но он вовремя прижал руки к корпусу, и треугольник закрыть не получилось. Зато Барик рывком освободился из захвата, отпрыгнул в сторону и злорадно оскалился.

Ох и сильный он, гад! И ловкий. Чего ты, уродец, ждешь? Я двинулся в атаку, прощупывая оборону, он отступал, но не позволял прижать себя к сетке.

Глаза зачесались, и я потер их предплечьем. Зуд стал невыносимым, выступили слезы. Да что за… И тут до меня дошло, чего ждет Барик. Его плечи были натерты жгучим перцем или чем-то таким. Слезы застелили взор, и я смахнул их.

Злость вспыхнула солнечной вспышкой — и погасла. Не злость погасла — сила. Слезы полились градом, застилая обзор. Я только и успевал выставлять блоки, все мои удары уходили в молоко. Мощный удар по бедру посадил меня на колено, я ушел кувырком, предвидя атаку.

— Остановите бой! — орал Тирликас. — Вы что, не видите, что у бойца поражены глаза!

Услышав этот крик, Барик попер в атаку, пока бой и правда не остановили. Воспаленные глаза видели лишь размытую фигуру. Я запаниковал, но быстро взял себя в руки. Единственный шанс выиграть — подпустить его ближе и уйти в клинч…

— Лоу! — заорал Витаутович.

Я попытался схватить ногу противника, которую не видел, но получил по корпусу и упал, закрылся. Твою мать! Похоже, выдохся. Удары посыпались градом.

Сдаться? Хрена! Барику — не проиграю. Вспыхнуло мое второе солнце, и я внутренним взором увидел Барика — словно смотрел через тепловизор. Собрал все силы и двумя ногами ударил его в голени. Есть! Барик пошатнулся, но устоял.

Вскочив, как на пружинах, я взял его в клинч, отбил удар коленом в солнышко. Сила начала угасать. Пока не потерял преимущество, я пробил блок, выписывая крюк в висок Барика. Он покачнулся, его повело в сторону.

— Минута! — орал его тренер. — Не спать!

Меня тоже повело. Перед глазами потемнело. Хотелось отрезвить себя пощечиной.

— Блок! — крикнул Витаутович.

Я закрылся, выставив согнутую ногу. Вслепую провел крюк и сразу же апперкот. Удар лишь откинул Барика назад, и он поймал меня на противоходе прямым в голову.

Затошнило. Закружилась голова.

И снова я взял его в клинч. Теперь — сделать подсечку. Скользнуть назад. Запрыгнуть на спину, как и в прошлый раз, повалив кувырком из последних сил. Получилось наполовину. Барик упал, но не так, как мне хотелось бы, а набок. Я попытался обвить ногами его шею, но он наклонился, пряча голову. Однако в захват попали обе руки.

Вслепую я схватил ближайшую и выгнул что есть мочи.

— Сука-а-а! — заорал Барик.

Он терпел, извивался ужом, меня швыряло по полу.

— Невероятно! Какой красивый рычаг локтя! — комментировал ведущий.

Рычаг локтя? Это он про армбар?

Хрустнул сустав. Взвыл Барик. К нам бросился рефери и остановил бой, отшвырнув от меня Барика, который не угомонился, бросился ко мне и принялся меня пинать, матерясь и подвывая, но я схватил его за ногу и повалил. Набежали охранники, оттащили его.

Я распластался на мате. Пот лился в глаза, вымывая перец.

— Вот это бо-ой! — Из фонового гула прорезался голос ведущего. — Сокрушительная победа Александра Нерушимого!

По спине похлопали, и по лицу заструилась вода.

— Ты молодец, Саня! — проговорил Витаутович. — Ты сделал невозможное.

— Глаза, — прохрипел я, умылся и напился одновременно.

Мир расплывался и качался. Голос ведущего то отдалялся, то приближался.

Витаутович помог мне подняться.

— Стоять сможешь?

— Да. — Кивок отозвался пульсирующей болью в голове.

Я нашел в себе силы вскинуть руки и поприветствовать публику, потрясая кулаками над головой. Слезы все катились, и картинка то прояснялась, то становилась мутной. Уровень адреналина упал, и разболелись отбитые ребра, предплечья.

Черт, а у меня еще один бой! Если противник будет в таком же состоянии, финальный бой будет напоминать обнимашки и похлопывания.

Рефери поднял мою руку, а ведущий взревел:

— Победу одержал Александр-р-р Нер-рушимый! Давайте поддержим аплодисментами этого бойца!

Грохот, хлопки, свист и выкрики обрушились на меня, спровоцировав приступ головной боли. Смахнув слезы, я двинулся к выходу из клетки, приветствуя ликующих зрителей. Витаутович тотчас подставил плечо.

Шел я неторопливо, стараясь вобрать обожание толпы, как аккумулятор — заряд.

Витаутович отвел меня в санчасть, где я наконец лег, расслабился и предоставил себя рукам медиков. Глаза промыли, и оказалось, что вижу я только правым, левый заплыл.

Кудрявая женщина-врач подняла мне веки, посветила в один глаз, во второй, велела мне сесть, похлопала по коленке, проверяя рефлексы, потом подключила какие-то датчики, и я увидел свое прозрачное тело на экране.

— Так чтобы серьезных повреждений… — Она задумалась, потирая подбородок. — Нет. Ушибы мягких тканей. Несколько гематом.

— Сотряс? — спросил я, чувствуя такую усталость, что не смог договорить.

— Не вижу. — Она вздохнула и посмотрела с сочувствием. — Можешь продолжать драться. Выпить энергетик — и в бой. Но я бы не советовала.

— А кто противник? — спросил я у Витаутовича.

Тело понемногу оживало. Я ощутил жжение и, морщась, стянул перчатки. Кожа покраснела, небольшие волдыри лопнули.

— Можно руки обработать?

Медсестра, миловидная женщина лет тридцати, сидевшая за столом и заполнявшая бумажки, бросилась ко мне, уставилась удивленно.

— Это что? Это вы так стесали, когда били?

— Химический ожог, — резюмировала врач, — скорее всего, подсыпали в перчатки негашеную известь.

— Зачем? — удивилась медсестра.

— Чтобы драться не мог. — Врач посмотрела на меня с материнским теплом и обратилась к медсестре: — Кто-то очень не хотел, чтобы мальчик выиграл. Так что забирала бы ты, Аня, Мишку с этого бокса.

Медсестра обработала мои руки чем-то маслянистым, принялась бинтовать вместе с пальцами.

— Нет-нет, — остановил ее я, — у меня еще один бой! Пальцы должны быть свободны.

Она замерла, посмотрела на меня, как на раненого бойца, собравшегося кидаться на амбразуру, молча переделала повязку. А я подумал, что зря вообще все это затеял. Огреб по самое не хочу, кучу врагов нажил. Не приблизился ни на шаг к сильным мира сего, скорее наоборот. А Гришин, насколько я понял, и с футболом может подгадить. Ну а если так, придется переезжать в регион, где никто меня не знает.

У Витаутовича зазвонил телефон, он окинул взглядом кабинет и проговорил:

— Саня, подожди здесь, я сейчас.

Из-за двери донеслось его бормотание. Я закрыл все еще пекущие глаза. То есть глаз. Сел на кушетке, опершись на стену. Медики страстно хотели, чтобы симпатичный мальчик, то есть я, завязывал с этим бестолковым делом.

Бормотание Витаутовича стало возмущенным. Он едва ли не перешел на крик. Потом успокоился. Наверняка у него был важный разговор. Возможно, касающийся меня. Но, как я ни силился, не разобрал ни слова. А когда Лев Витаутович вошел, я попытался понять, чего он хочет, и услышал уже знакомые помехи.

Протянув мне жестяную банку с каким-то напитком, он проговорил:

— Вот. Ничего криминального, сок, кофеин, витамин С.

Я выпил энергетик, и меня что называется вштырило, аж заплывший глаз распахнулся.

— Ты уверен, что готов биться? — спросил Витаутович с сомнением.

К чему он клонит? По его лицу ничего нельзя прочесть, а вот интонация была странной.

— Не то чтобы огурцом, но…

— Пошли. — Лев Витаутович направился к выходу, добавив шепотом: — Не удивляйся. Держись естественно.

Я собрался спросить, что происходит, но прикусил язык, переступив порог. В коридоре меня ждали два секьюрити в черном и худой узколицый мужичок в сером блестящем костюме, похожий на кузнечика.

Это что за номер?

— Аверин Георгий Иванович, — представился кузнечик, прочел на моем лице… не знаю, что он там прочел, но примирительно вскинул руки: — Не подумайте плохого, Александр. У нас к вам просто разговор.

— У нас? — переспросил я и покосился на Витаутовича, который делал вид, что ничего не происходит.

Ни Аверин, ни охранники не желали мне ничего плохого, потому я еще раз бросил на Витаутовича взгляд. Тренер кивнул, и мы направились за процессией вглубь закругленного коридора. Остановились напротив кабинета с табличкой «Малый зал».

Кузнечик постучал.

— Заходите, — донесся незнакомый голос, и мы вошли.

Зал действительно был малым. Не зал даже — кабинет. В центре — огромный овальный стол красного дерева, окруженный стульями-тронами с мягкими спинками. Заняты были лишь два. Я протер все еще пекущий глаз, сфокусировался…

Мать моя женщина! Генерал Вавилов собственной персоной и еще один смутно знакомый мужчина. Седые волосы, плотно сжатые губы, зеленые внимательные глаза… Шуйский! Да не тот, что был на беспредельных боях, а один из главных, с фотографии, которую мне Настя показывала. Аристарх Григорьевич.

Я оторопел, не зная, что и думать. Просто подошел и пожал руку сперва Вавилову.

— Здравствуйте, Валентин Сергеевич!

— Так вы знакомы? — вскинул седую бровь Шуйский, пожал мою руку.

Ничуть не удивился, что я и к нему обратился по имени-отчеству.

— Без малого десять дней в Лиловске, а как осведомлен! — обратился к Вавилову он, кивнул мне на стул. — Сядь. И вы, товарищ Тирликас. — И снова спросил у Вавилова: — А почему он к вам обращается не по форме? Или у вас родственные отношения?

— Нет, не родственные, — отмахнулся Вавилов.

— Позвольте ответить, Валентин Сергеевич? Обращаюсь так, потому что не служу и не состою в звании.

Шуйский улыбнулся, сцепил пальцы в замок и подался ко мне. По спине пробежал холодок.

— Как же так? Не служите, а честь «Динамо» защищаете? — Не дожидаясь ответа, он посмотрела на Вавилова.

Тот втянул голову в плечи, тряхнул брылами и прокряхтел:

— Так товарищ и в армии-то не служил… А работает, к-хе, на гражданской должности в спорткомплексе…

Шуйский укоризненно покачал головой.

— Непорядок, товарищ генерал! Редкого таланта боец, а не служит, не имеет офицерского звания. Не цените вы таланты. Нехорошо, Валентин Сергеевич. Встает вопрос: умышлено саботируете кадровую работу? Или упустили?

Генерал Вавилов крякнул, хотел возразить, но промолчал. Сразу видно, кто тут главный. Но непонятно, к чему такая заинтересованность моей особой. Мягко стелет. Слишком мягко.

— Аристарх Григорьевич, так нельзя мне звание, я ж ведь еще долг Родине не отдал.

— Долг Родине можно по-разному отдавать, — сказал Шуйский. — Но сперва надо спросить у Родины, в чем она больше нуждается. Правда, Валентин Сергеевич?

Генерал покивал.

Что-то спектакль затянулся. Давайте, жгите напалмом, что вам понадобилось.

Я косился на Льва Витаутовича, сидящего скрестив руки на груди. Неужто и он не в курсе, что им надо?

Настроившись на Шуйского… я получил те самые помехи. Ну да, а на что я рассчитывал, он же одаренный! А вот Вавилов хотел, чтобы разговор побыстрее закончился, но большого человека торопить не решался.

Это за него сделал Витаутович:

— Можно ближе к делу. Зачем вы нас вызвали?

— Можно, — кивнул Шуйский и посмотрел на меня. — Ваш боец травмирован. Ему нужно сняться с соревнований. Тем более, что одаренным запрещено участвовать в турнирах.

В его голосе зазвенел металл, а у меня резко вспотели ладони и засосало в груди.

Попробовал себя в качестве рецензента https://author.today/u/denratmanov/reviews/edit Посмотрите в ожидании финальной главы. Там немного раскрывается тема котлет:)