Глава 7. Богатые люди — особые люди

Едва я переступил порог, челюсти свело от умопомрачительного аромата жареного мяса. Тут был коридор, ведущий в кухню.

Навстречу вышла худенькая молоденькая повариха, игриво осмотрела меня, облизнулась и протянула одежду: черные брюки и белую рубашку, какие были на Крысе.

— Мыло? Полотенце? — спросил мой сопровождающий.

Девушка закатила глаза, отвернулась и пошла прочь, бросив на ходу:

— В сауне возьми.

Официант повел меня дальше и запустил в еще не разогретую сауну с комнатой отдыха, где у кожаного дивана стоял стол, а чуть дальше, отделенный от зоны отдыха ограждением, мерцал голубовато-синим бассейн. За черной стеклянной дверью, очевидно, была парилка, причем еще не разогретая, а рядом — душ.

С каким удовольствием я сейчас попарился бы, а потом — перекусил! Или сперва перекусил, потом попарился… К черту мечты! Мыться — и на светский прием. Не просто так же Достоевский меня сюда привел? Знакомить, представлять важным людям и всячески, думаю, подчеркивать, что это он — вах! — прозорливый человек, обнаружил такой самородок!

Что ж, к тому я и стремился. Не сегодня, вообще. Сегодня-то я просто хотел бабла срубить, но отказываться от большего не буду. Тем более, может так статься, меня познакомят с этой так запавшей в сердце красавицей в соболиной шубе.

С наслаждением стоя под тугими горячими струями душа, я думал о том, как себя вести. Опыта в общении с сильными мира сего я, то есть Звягинцев, не приобрёл. Ну не был вхож я в такие круги, моя светская жизнь ограничивалась походами в рестораны.

Думал, думал, а потом плюнул — чего играть кого-то, кем я не являюсь? Сегодня я — лучший в мире уличный боец. Причем я — восемнадцатилетний парень, который неделю как переехал сюда из деревни. Еще и с отшибленной памятью — думаю, Достоевский уже пробил этот факт моей биографии. В общем, буду собой, причем из этого мира, а интеллигентного Звягинцева временно отключу, чтобы не спалиться.

«Правильно, Саня, не отсвечивай», — я словно живьем услышал наставнический голос Витаутовича. Тренер уже что-то подозревал, и в этом я был сам виноват: выдал пару раз мысли, не в меру умные для провинциального парня. Причем не что-то заумное, такое можно почерпнуть из книг, например, а именно что мудрое, основанное на жизненном опыте. С тех пор пронизывающий взгляд Льва Витаутовича всегда виделся мне в моменты интенсивных размышлений.

Вытершись, я посмотрел на всклокоченную шевелюру и понял, что причесаться нечем. Мои вещи, включая дорогущий смартфон, остались в раздевалке, где толклись подозрительные личности.

Но, когда вышел, моя куртка висела на вешалке возле полотенец. Я подошел к ней, ощупал карманы, нашел подарок генерала Вавилова и облегченно выдохнул.

Черным брюкам я предпочел штаны, в которых сюда пришел, а вот рубашку надел. Вот только заправлять ее не стал, оставил навыпуск, закатил рукава. Сойдет.

Только собрался выходить, как явился официант, назначенный сопровождающим, в руках у него был серебристый поднос, где лежал белый конверт без рисунков и надписей.

— Это просили передать вам, — проговорил он, поставил поднос на столик и удалился.

Я взял незапечатанный конверт, заглянул внутрь: деньги. Двадцать хрустящих пятисотенных купюр с Лениным в полупрофиль. Вот теперь можно считать, что день удался!

Не дожидаясь сопровождающего, я сунул деньги во внутренний карман куртки, вышел и посторонился, пропуская официанта, несущего на серебристом подносе зажаренные до золотистой корочки тушки перепелок, соседствующие с горками маслин и оливок.

А сильные мира сего знают толк в здоровом питании! Дичь и оливки — пища богов!

Желудок заурчал, и я, как зомби, последовал за подносом. У выхода подтянул слюни. Приосанился и вышел в зал.

Народ уже расселся по местам, между столиками порхали официанты. Салаты были уже расставлены, пришла очередь горячего. Гости пока были трезвыми, и беседовали вполголоса — в зале царил гул, звенели бокалы.

Я поискал взглядом красавицу. Она сидела за дальним столиком и, перегнувшись через стол, беседовала с пожилой дамой в очках, собравшей кудрявые волосы в прическу «муравьиная куча».

Место рядом с ней пустовало, а на следующем стуле сидел краснощекий папик в цветной рубахе, его рука лежала на спинке пустующего стула, где висела сумочка, вероятно моей красавицы. Сердце кольнула ревность, а в голове зазвучало: «Сползает по крыше старик Козлодоев, пронырливый, как коростель. Стремится в окошко залезть Козлодоев к какой-нибудь бабе в постель».

По другую руку от папика налегала на салат ярко накрашенная брюнетка, ее обильная грудь норовила выпрыгнуть из декольте в тарелку. Еще за столом была фигуристая девушка в откровенном синем платье и с очень наглым лицом.

Всем пока было не до меня. Я направился к единственному человеку, которого знал — к Достоевскому, сидящему за сдвинутым столом напротив выхода. Официант отрезал ему кусок от поросенка, лежащего на серебряном подносе.

Заметив меня, смотрящий рынка распрямил спину, поднялся и вместо того, чтобы подозвать меня, как обязывает его положение, направился ко мне под внимательными взглядами коллег. Он шествовал неторопливо, с коньячным бокалом в руке, и широко улыбался.

Собравшиеся смолкали, поворачивали головы, видели меня и замирали, с любопытством тянули шеи.

— Господа! — радостно воскликнул Достоевский, подойдя ко мне и приобняв. — Позвольте вам представить героя вечера! Фартовый! Он пришел на турнир последним и получил тридцать третий номер, но вы все сегодня убедились — это парень номер один!

Достоевский, улыбаясь мне, начал медленно хлопать в ладоши. Собравшиеся оторвались от еды. Загромыхали отодвигаемые от столов стулья. Раздались аплодисменты — сперва вялые, но все более нарастающие. И вот уже все смотрят с восхищением, хлопают. Не мне хлопают, а потому что уважаемый Достали Мансурович не станет говорить за какого-то лоха с улицы. Если сам Достоевский такие слова о Фартовом говорит, значит, что-то в этом Фартовом есть.

Я же сделал и другой вывод: Достоевский в этой компании совсем не последний человек. Далеко не последний. И ворочает он делами покруче, чем какой-то городской рынок, а рынок — так, прикрытие.

Грохот и эхо аплодисментов, отражающееся от стен и потолка, достигли пика. Вот он, миг моего триумфа, ведь тут собралась вся теневая верхушка города. Я смотрел в их лица, не особо разыгрывая смущение, кивал, натянуто улыбался.

Достоевский приобнял меня за плечи и повел по залу. Восторженные крики и заливистый свист добавили еще больше децибелов, зазвенела посуда. Даже официанты, не выпуская подносов, смотрели на меня и притопывали.

И все же кое-что остался безучастным. Красавица в соболиной шубе, сидящая в другом конце зала, не хлопала. Заметив, что я на нее смотрю, девушка отвернулась и то ли вилкой, то ли щипцами принялась накладывать себе морских гадов. Я ухмыльнулся. Во-первых, потому что краснощекий папик не ухаживал за ней, а значит, есть надежда, что они не пара. А во-вторых, когда человеку все равно, он не ведет себя столь демонстративно.

Чего же ты хочешь, красавица? Ух ты! Соболиная красавица больше всего на свете сейчас мечтала поставить на место наглого безмозглого рубаку. Что ж, посмотрим-посмотрим.

Наконец мы сделали круг, и Достоевский усадил меня за стол — тот самый, за которым, когда мы появились, уже сидели самые влиятельные люди теневой стороны Лиловска. Причем — на единственный свободный стул.

Их было трое. Седовласый, сидящий напротив входа, казался главным в этой компании, но я ощутил, что он говорящая голова, а главный среди них — примерно сорокалетний азиат.

Третий, большеносый мужик с крашенными в черный цвет волосами, постоянно морщился и шмыгал носом.

Я прощупал каждого. Судя по тому, как мне были не рады, я понял: это организаторы мероприятия, потерявшие из-за меня деньги. Впрочем, досада их была не уровня «все пропало». Небольшие убытки, которые уже завтра отобьются.

Официант по кивку азиата резво приставил еще один стул. Усевшись рядом со мной, Достоевский сказал:

— Мы ненадолго, товарищи. Негоже сегодняшнему чемпиону стоять, когда все сидят.

Сидевшие за столом не ответили, но азиат сделал едва заметный кивок. Получив одобрение, Достоевский меня представил:

— Знакомьтесь, товарищи, это Саша.

Я решил разыграть сельского паренька-простофилю. Привстав, протянул руку азиату:

— Приятно познакомиться. Саша.

— Топаз, — буркнул азиат.

— Владимир Наумович, — сообщил седовласый.

— Товарищ Настин, — шмыгнув носом, сообщил крашеный.

Достоевский смотрел на это представление с некоторым изумлением. Видимо, под «знакомьтесь» подразумевалось, что они узнают мое имя, а их имена и без того всем известны. И очень похоже на то, что эта тройка — настоящий сплав власти, олигархии и криминала. Но кто из них кто?

«Топаз» — скорее всего кличка. Значит, вор. Не будет обычный приблатненный через губу с Достоевским разговаривать. Возможно, он одного уровня со смотрящим рынка, но скорее Достоевский даже ниже.

Владимир Наумович, судя по итальянскому костюму, кто-то из номенклатуры. Товарищ Настин… загадка. Так воры не представляются, да и фарца тоже. Он из властных структур?

Неловкое молчание, повисшее над столом, нарушил Достоевский:

— Кстати, фамилия у Саши боевая и говорящая — Нерушимый. Поэтому, думаю, прозвище Фартовый продержится недолго, тем более, что и фарта как такого у него сегодня не было. Всех победил мастерством. Даже когда пытался не очень умело скрыть это самое мастерство, да? — Он лукаво посмотрел на меня.

Седовласый мужчина поднял голову и проговорил с угрозой:

— Так вот оно в чем дело, Достали Мансурович…

— Владимир Наумович, вы подумали не о том! — возразил, покачав головой, Достоевский. — Парень отказался за меня биться, когда я предлагал. Представляете, да? — В его голосе внезапно прорезался кавказский акцент. — Но когда я увидел его сегодня, понял: вот он, сегодняшний чемпион! Вот на кого надо ставить! Вот, кто принесет мне деньги! Мамой клянусь, так и было!

— Что ж, это мы еще посмотрим, принесет ли, и кому… — с легкой угрозой в голосе сказал Топаз. — Не по понятиям поступил, Али.

На миг через интеллигентные и благообразные черты лица Достоевского пробился зверь:

— Я тебе мамой поклялся! Если этого мало, Топаз, другой разговор будет!

Секунду, две, три мне казалось, что эти двое сейчас схватятся. Официант, больше похожий на бодигарда, потянулся рукой под жилетку…

…и Топаз рассмеялся:

— Ты меня неправильно понял, Али. — Улыбка у него была приятная, голливудская, а зубы — как после прекрасного дантиста. Он подмигнул мне — Хотел сказать, что береги теперь Сашу. На него много охотников появится, и я не гарантирую, что мы останемся в стороне. Ведь так, товарищ Шуйский?

— Конечно, — кивнул седовласый.

Немного ошарашенный, я перевел взгляд на него. Это какой же именно из Семьи Шуйских? Не тот ли, что якшается с Карасиком?

— Поборемся, — кисло усмехнулся Достоевский и обратился ко мне: — Идем со мной, Саша. Здесь тебя не накормят, только обдерут как липку. Сложные люди, с ними такой простой парень, как ты, просто с голоду загнется!

Кивнув мужчинам, я пошел за Достоевским, а он суетливо, что превращало его в какого-то торговца арбузами, зачастил:

— Ты их не слушай, они волки, сожрут не подавятся! Плевать им не тебя будет, только поманят, а потом кинут, понял?

— Достали Мансурович, вы бы сами сначала покормили, — напомнил я ему. — А то я с ног валюсь. Жрать так хочется, аж переночевать негде.

— Переночевать? — не понял он. — В гостишку хочешь? Девочки будут, выпивка, все что хочешь.

— Шучу я, есть мне где ночевать. Пожрать бы.

— Понял. Сперва перекусишь, потом поговорим. — Он похлопал меня по спине.

И за это, и за интонацию базарного торговца, восхваляющего меня, как товар, хотелось врезать ему в морду. Не верил я ему ни на грош, но в чем-то он был прав: местные тигры и волки сожрут меня и не подавятся. Как и сам, будь он волк, тигр или шакал.

Но я, конечно же, сдержался, натянул на лицо улыбку. Спина начинала болеть от напряжения, скулы сводило от приклеенной улыбки. Желудок норовил взреветь, перекрывая музыку.

По пути я невольно разглядывал публику в зале для избранных. Смотрел на этот лоск, на буржуазный налет, покрывший собравшихся, будто золотое напыление, и не понимал, как это уживается с портретами вождей, глядящих с картины с такой укоризной, словно их не пригласили за стол. И ведь уживается! И развивается, я бы сказал, неплохо. Как говорится, пусть цветут все цветы, но не в моем огороде. Есть светлая сторона СССР, есть темная. Наступает ночь — на охоту выходит мафия. Не хочешь жить по правилам, переходи на темную сторону, но не лезь куда не следует.

С этими мыслями я вместе с Достоевским подошел к тому самому столику, где сидела красавица. Я неторопливо пропустил смотрящего по рынку, и он сел возле седого краснощекого фарцовщика. Торгаша в нем выдавали пестрая вульгарная рубашка и очки в золотой оправе. Слишком ярко для номенклатуры и преступного мира. Хотя, может, он цыган?

— Садись, Саша, — сказал мне Достоевский, указав на свободное место возле грудастой брюнетки.

Эта дама была среди публики возле красавицы в соболиной шубке. Я сел между нею и пожилой дамой в очках с «муравьиной кучей» на голове. Грудастая коснулась моей ноги своею, а пожилая демонстративно отодвинулась, прикрыв нос. Воняет ей, видишь ли… Ну-ну.

— Ну что, товарищи, — провозгласил смотрящий рынка, вставая и протягивая бокал с коньяком. — Давайте выпьем за чемпиона!

Запорхали официанты, разливая напитки по бокалам, стаканам, рюмочкам, а Достоевский продолжал:

— Запомните этот день! Я уверен, что пройдет немного времени, и мы будем гордиться тем, что жали руку этому парню. Вы знаете: я вижу, кто чего стоит, какое у кого будущее. У Саши оно огромное!

— Прямо-таки огромное? — хихикнула фигуристая девушка с наглым лицом.

— Очень, госпожа Лесневич, — подтвердил Достоевский, и от моего внимания не ускользнуло, что ко всем он обращался «товарищи», а к ней — «госпожа». Интересно, в чем грань? Лесневич — фарцовщица? Или из семьи фарцовщиков?

Тем временем упомянутую госпожу Лесневич не устроил ответ смотрящего рынка, и она, мотнув головой, капризно сказала:

— Я хочу, чтобы Саша сам сказал, вам-то откуда знать? Вы же ему в штаны не заглядывали, надеюсь, господин Халилов?

Красавица в соболиной шкуре закатила глаза и отвернулась. Ее подруга, госпожа Лесневич, лукаво посмотрела мне в глаза.

— Нормальное у меня будущее, госпожа Лесневич, — сказал я. — Светлое и счастливое, как у каждого советского гражданина.

Зазвенели, соприкасаясь, бокалы. Я поднял рюмку коньяку, чокнулся с теми, до кого дотянулся, сделал вид, что пью, и уселся за стол. Хотелось наброситься на поросенка и рвать его зубами, но я вел себя интеллигентно: чуть-чуть кальмаров, чуть-чуть салата, чуть-чуть мяса. И неторопливо жевать, улыбаясь направо и налево. Поглядывать на красавицу, которая слишком старательно на меня не смотрела.

Я хорошо чувствовал, что люди за этим столом здесь не ради боев и не ради меня. У краснощекого, очевидно, было какое-то дело к Достоевскому, с которым он пару раз пытался сунуться, но смотрящий рынка в свойственной ему манере переводил разговор на другую тему, взглядами намекая, что не стоит обсуждать это при посторонних. Тягостно вздыхая, краснощекий поглаживал грудастую по плечу.

Обо мне забыли, а я не спешил о себе напоминать, с наслаждением угощаясь деликатесами и набивая пустой желудок так, чтобы хватило восстановиться перед уже завтрашним турниром — ведь тридцатое наступило, и близилось утро.

Каждая выпитая гостями рюмка добавляла громкости голосам, и вскоре в зале поднялся гвалт, перекрывающий ненавязчивую музыку. Когда появилась спутница Достоевского, все ненадолго притихли. Теперь на ней было красное платье в обтяжку, она распустила черные волосы, рассыпавшиеся по плечам тяжелыми локонами, и в ее лице стали угадываться восточные черты.

Собравшиеся зааплодировали. Женщина царственной походкой направилась к синтезатору у стены, принялась его настраивать. Взяла микрофон и проговорила завораживающим грудным голосом:

— Товарищи! Вот и прожит еще один год. Кого-то он приласкал, кому-то бросил вызов, но это был хороший год, и он будет с нами еще два дня, так давайте проведем это время ярко!

Заиграла знакомая музыка, и женщина запела так нежно, что у меня сердце заплакало:

— Сегодня целый день идет снег, он падает, тихо кружась…

И с ее бархатным голосом пришло волшебство. Кто нервничал — успокоился, кто спорил — затих, время потекло плавно и размеренно.

— Эрмина, жена моя, — с гордостью поделился со мной Достоевский. — Ты, Саша, ее уже видел, но теперь и услышишь. Говорят, мы с ней доказали, что в этом мире возможно все!

— Это как? — не понял я.

— Я азербайджанец, она армянка, — ответил он. — Понимаешь? А знаешь, почему я ее выбрал? Потому что она лучшая в мире женщина! А у меня все должно быть лучшим, в том числе жена!

Я хмыкнул, мысленно улыбнувшись. Знал бы Достоевский, что сегодня поставил еще и на лучшего в мире бойца! Мое хмыканье заметила соболиная красавица, бросила в сторону:

— Неотесанная деревенщина. Ни манер, ни ума, а теперь еще выясняется, что и сердца нет.

— Это вы обо мне… простите, не помню, чтобы кто-то упомянул ваше имя.

Она не ответила, а ее подруга, госпожа Лесневич, с радостью меня посвятила:

— Это Лиза Вавилова, внучка нашего главного в городе милиционера. — Склонившись ко мне, она жарко прошептала, хихикнув: — Особа, как всем известно, очень возвышенная и немного не от мира сего. Не обращайте на нее внимания, Саша.

Сказано было шепотом, но Лиза услышала. Вскочив, она звенящим голосом воскликнула, перебивая песню Эрмины:

— Это низко, Вика! Как вам не стыдно, госпожа Лесневич? Перед каким-то скотом выставляете меня дурой?

От нее полыхнуло жаром, бешеным желанием, чтобы «этот вонючий скот», то есть я, вернулся в стойло. Странно, что ее злость была направлена на меня, а не на сплетницу Вику Лесневич.

— Немедленно извинись перед гостями и сядь! — прошипела дама с «муравьиной кучей».

— Вот еще!

Лиза вышла из-за стола и побежала, цокая каблучками, к выходу. Пожилая дама, покраснев, извинилась перед остальными и посеменила за ней.

Сцена осталась незамеченной Достоевским и фарцовщиком, которые склонили друг к другу головы и шептались. Грудастая спутница фарцовщика покопалась в сумочке, сунув туда голову, и вынырнула с напудренным носом.

— Какие мы нежные! — рассмеялась Вика Лесневич и схватила меня под столом за причиндалы.