Глава 10. Кто не работает, тот ест

иОткуда Витаутович знает? И действительно ли — знает, или берет на понт, как в прошлый раз, когда просто просчитал, что мы с Олегом будем драться, и предложил решить разногласия в зале для бокса?

Лев Витаутович откинулся на спинку стула и уставился на меня, как энтомолог — на редкую бабочку, пригвожденную к альбомному листу. Я попытался понять, чего он хочет, но… Услышал будто бы помехи, сквозь них просачивались обрывки эмоций, которые трудно было опознать.

Отвечать на его заявление я не спешил, то так, то эдак трепыхал крылышками — а вдруг удастся сорваться? Да, я был уверен, что одержу победу, причем на девяносто девять процентов. А как иначе, если я — лучший в мире уличный боец? Один процент я все же заложил на то, что мне не дадут победить, ибо всякое случается, даже когда непреднамеренно ошибаются судьи, а уж когда хотят помешать победить…

Юлить я не стал. Пожал плечами, кивнул.

— Ну да, был уверен, что выиграю. Знал, что в «мясо» идут прямо с улицы, обычные мужики… Вроде того же Константина. А когда пришел и увидел своими глазами, кто в участниках, уверился еще больше: студенты, синяки, забулдыги, спившиеся спортсмены…

— Видел там Волкова? — поинтересовался тренер.

Вроде он смотрел уже не так цепко. Я не верил, что он упустил нить разговора, скорее ему просто надоело со мной играть, потому что сейчас раскрывать карты и хватать меня под белы рученьки он не собирался.

— Там же по номерам все, Лев Витаутович.

— Слышал, Демоном его называет тамошняя публика. Ну или Димоном, кто как.

Это что же, алкаш, которого я во втором бою уложил, и есть тот самый Демон? Я осторожно сказал:

— Был там какой-то синяк, попался мне во втором круге, вроде бы его называли Демоном-Димоном.

— Он тебе не Димон, Саня. Волкова Дмитрия Анатольевича раньше весь Союз знал! — с горечью в голосе воскликнул Лев Витаутович. — Мой бывший ученик — спился, скатился. А такие надежды подавал! На чемпионате Европы до финала дошел, прочили в сборную на Олимпиаду в Афины… Тьфу! — Он насторожился, щелкнул себя пальцем по горлу. — У тебя как с этим делом?

— Ни-ни. Аллергия на крепкий алкоголь, думаю. От одной рюмки морда красная и блевать хочется.

— Это хорошо, что блевать. — Он почесал подбородок. — Ладно, черт с тобой. Победил в мясном беспределе — и победил. Рад, что пошел туда уверенно, не стал всем рисковать ради пяти сотен, как пытался мне тут соврать, а рискнул ради… сколько там, ты сказал, выдали?

— Я не говорил.

— Саня! Не беси! — процедил он.

В этот момент, хрустя яблоком, в кухню вошел юноша, украшавший сени, напоролся на взгляд деда и промямлил:

— Все, ухожу, ухожу.

Я подождал, когда он исчезнет за дверью, и прошептал:

— Десять тысяч за победу, еще тринадцать — со ставок мой процент.

— Итого двадцать три, стало быть? Все-таки дурак. За эти деньги даже машины не купить! И ты рисковал жизнью и будущим ради… — И пошла пластинка по второму кругу.

Минут пять Лев Витаутович вдохновенно читал мне лекцию о том, что нужно головой думать, а не жопой, и соразмерять риск с вознаграждением, потом накидал простейших примеров из теории вероятности (похоже, со скидкой на мой недалекий ум неуча из провинции) и вынес вердикт:

— Бошку могли пробить или позвоночник сломать. Стоила инвалидная коляска на всю жизнь двадцати трех тысяч?

— Нет, — покаянно покачал я головой. — Не стоила.

— Ну и хорошо. Буду надеяться, что урок усвоен.

Крякнув, он набулькал себе сразу граммов сто, и я понадеялся, что с серьезными разговорами покончено. Решив воспользоваться моментом и узнать побольше о местном серпентарии и обстановке в стране в целом:

— Лев Витаутович, а что такого в этих беспредельных боях? Вроде никто никого при мне не прибил, все живы и относительно здоровы. Публика там тоже всякая… интересная, есть даже приличная. Меня познакомили с внучкой генерал-майора милиции Вавилова. Я его немного знаю, это он мне телефон подарил.

— Лиза Вавилова? — уточнил тренер.

— Да, точно. Лиза.

— Какая же она… хм… приличная? — с сарказмом спросил Витаутович. — Спелась со всяким уголовно-фарцовщицким элементом, как минимум дважды была задержана при разгроме притонов. Только вмешательство деда спасло «Лизаньку» от срока.

— А что за притоны? Это где наркоманы? — не веря своим ушам, спросил я.

Витаутович кивнул.

— Наркоманы, алкоголики, всякая богемная нечисть и диссиденты. Много всякой пакости к нам тащат, фильмы всякие буржуйские, шмотки, эти еще, как их там… видеоигры! Но это цветочки, видел бы ты, Саня, какую похабщину контрабандой с китайских границ волокут!

— Да ладно? — отвесил я челюсть. — Видеоигры? Похабщину? Это порнографию что ли?

— Хуже! — Витаутович поднял указательный палец. — Э-ро-ти-ку! Тьфу! А игры какие там, видел? Бошки рубят, кишки наружу в этих играх. Нашим детям такое покажи, они же обделаются! Их потом кошмары будут годами мучать! И вот эту всю дрянь контрабандой все эти хиппи к нам и тащат!

«Что-то не похожа Лиза на хиппи», — подумал я, но на всякий случай уточнил:

— Так Лиза Вавилова — хиппи?

— Да это я так, к слову сказал, — отмахнулся Витаутович. — Открывашка она, как и вся эта братия. — Прочитав недоумение на моем лице, он разжевал: — Открывашки — это те, Саня, кто хотят границы открыть. Давят на то, что в своем соку варимся, а мир вперед рванул, и нам, чтобы не отстать, нужно этому, значит, миру открыться. И хуже всего, что такие идеи витают и в Политбюро, и среди самых влиятельных Семей. Пока только слово товарища Горского держит границы на замке. Слово его и БР.

Я напомнил ему свой вопрос:

— А с беспределом-то что не так?

— С боями-то? В том, что нет в них спорта, Саня, а есть только гладиаторство на потеху публике, причем публике не самой лучшей, думаю, ты уже сам в этом убедился. Шваль всякая туда ходит — развлечься, пожрать, нервишки пощекотать. Люди, которые это дело покрывают… всякие. Есть среди них и вроде бы достойные люди, из больших Семей, но и уголовного люда много там крутится-вертится, потому что огромные деньги в этом варятся, а где большие деньги, там, Саня, у маленького человека всегда есть шанс затесаться между жерновами. Перемелют и не заметят. Это как с шулерами в поезде сесть в карты играть на деньги, понимаешь?

Чтобы не соврать, я промолчал, и Витаутович спросил:

— Сколько вчера бойцов было?

— Тридцать три.

— Ну вот, значит, тыщ тридцать они и раздали вам. А с публики брали по три-пять тонн с рыла. Десять человек отбили ваши гонорары, остальное — чистая прибыль организаторов, и это я не считаю, сколько они на ставках подняли.

Ага, вот почему попасть на такие бои считается верхом крутости в нашей общаге — потому что это песец как дорого, а значит, очень престижно.

— А главные там Топаз, Шуйский Владимир Наумович и Настин?

— Вижу, и с ним познакомиться успел? — неодобрительно проворчал Лев Витаутович. — Ну и что, позвали эти трое уже к себе?

— Пока нет, не успели, меня Достоевский увел. — Про историю моего знакомства со смотрящим рынка тренер был в курсе, я рассказывал ему. — Но они намекнули, что заинтересованы во мне.

— А ты?

— Мне это неинтересно, — повторил я и не соврал. — А почему вы сказали, что перед Новым годом особенно глупо было участвовать? Эти бои как-то отличаются?

— Конечно отличаются. — Тренер посмотрел на меня с недоумением. — Там, откуда ты, что, совсем беспределы не проводятся? Не верю. Это нам еще в БР рассказывали — на все подобные бои и турниры есть негласное распоряжение с самого верха: не препятствовать. А потому расцвело все это буйным цветом по всему Союзу! Особенно в южных республиках. Там это дело любят, причем в квадрате — и за бои, и за ставки.

Я собрался зайти с детдомовской карты, но вовремя прикусил язык: это же вранье! И сказал правду:

— Может, и у нас проводятся, только о таком никто слыхом не слыхивал.

Кто знает, что это за «у нас»? Фуф, вроде прокатило. Осторожнее, Саня, не расслабляться! Лучше отвечать вопросом на вопрос:

— Мне непонятно, почему тут так буйствует криминал? Неужели нельзя их всех — к ногтю?

Вспоминая бензин по двадцать рублей, цены, уровень жизни, я думал, что неплохая ведь страна получилась. Все портит теневая ее сторона.

— А сам как думаешь, Саня? — сверкнул глазами он и замер, как питон перед броском.

— Я?.. Э… Значит, так надо, наверное. Взять вашу службу — вы легко могли бы их всех… Но ведь не делаете.

Аж спина взмокла, но вроде ничего эдакого не ляпнул. Взгляд тренера смягчился, Витаутович нацедил себе еще стопочку. Потом вздохнул:

— Ох, как бы мне потом не пожалеть о сказанном. В общем, думаю я, Саня, что бои эти проводятся не просто так. Народу нужно дать пар спустить — раз. Два — надо держать все на контроле, опять же игорный бизнес под пятой — это все понятно. Но есть и другие доводы. Во-первых, отбирают бойцов. Есть такое, что региональных победителей забирают в Москву, а спустя год-два глядишь — он уже в структуре какой-то важной.

— В какой?

Спина от напряжения окаменела и разболелась, я поерзал в кресле, принимая более удобное положение. Вроде допрашивать меня Витаутович не собирается, сдавать кому-то — тоже. Но темнит тренер. Догадывается о чем-то и темнит.

— А черт его знает, — ответил он. — Главное, они остались в Системе. А в какую именно структуру боец попадет, уже не от него зависит, а от тех, кто этих ребят в Москве между собой делит.

— Вас тоже так поделили?

— Меня — нет. Стар я уже был, когда это затеяли. Но пара моих учеников пошла далеко и нет-нет весточки шлет. Открытки без обратного адреса, например. «Комо восе эста, Витаутыч?» — спрашивает. Сечешь?

— Португальский?

— А на открытке той — статуя Христа-Искупителя в Рио-де-Жанейро.

— Из Бразилии пишет, значит. И пропускают весточки-то?

— Пропускают, чего б не пропустить? А я уже по почерку знаю — Витек пишет. Значит, жив-здоров. И служит, стало быть, на благо Родины там, с другой стороны шарика. А еще года три-четыре назад, как и ты, тайком от меня пошел в «мясо» и победил. — Лев Витаутович тяжело вздохнул. — Но это хороший расклад. То самое «во-первых».

— А во-вторых?

— А во-вторых, тоже отбор. Отрицательный. Всякую агрессивную шелупонь нужно отсеивать и сделать так, чтобы они не грабили мирных прохожих ради ста рублей, а шли в мясо.

— А чем беспредельные бои отличаются от того турнира, что пройдет завтра?

Лев Витаутович сделал очень удивленное лицо, всем своим видом показывая, что я ляпнул глупость. И снова было не разобрать, чего он хочет.

— Тем, что это спорт. А в спорте есть правила и судьи.

— Бои без правил, а правила есть? — усмехнулся я.

— А то, — хмыкнул Лев Витаутович. — Мы же не звери какие. Завтра вы друг друга на ринге поубиваете, а мне потом кого тренировать?

Он потянулся, хрустнул суставами, потом сказал, вставая:

— Ладно, пора тебе, Саня, пока магазины не закрылись. Ты вроде шмоток хотел прикупить?

Я собрался тоже встать, даже приподнялся, но вернул себя в кресло.

— Ага. Только один вопрос, Лев Витаутович. Или даже два. Можно?

На самом деле их в голове была сотня. Например, почему Семьи не скинут Горского, раз их главы такие одаренные? Почему он закрывает глаза на их беспредел? Какие между ними договоренности? Но я шестым чувством чуял: нельзя об этом спрашивать, да и вряд ли Витаутович о таком знает.

— Ну, если только два, то можно. При условии, что пообещаешь лечь пораньше и выспаться. — Он уселся, упершись локтем в стол и положив подбородок на ладонь. — Завтра к семи утра, чтобы как штык! У входа в «Динамо»!

— Есть! — козырнул я и вытянулся по струнке, правда, сидя.

Он поджал губы и сказал, качнув лохматой головой:

— Клоун! Валяй, что за вопросы у тебя там?

— Первый про БР. Чем занимается Безопасность Родины? То есть из названия понятно чем, но вроде такие же функции у КГБ, например, еще у ряда…

— Дары, Саня, — ответил Лев Витаутович, назвав слово, за которое сам же отвесил мне люлей вчера утром. — Все старые службы рассчитаны на противодействие обычным гражданам. А с определенного времени в нашей стране есть граждане необычные. Одаренные. Безопасность Родины формируется только из одаренных.

Услышанное меня огорошило. Ну а какую информацию я рассчитывал почерпнуть из официальных статей? «В ведомстве служат завербованные маги, следящие, чтобы другие маги вконец не распоясались?»

— Так вот почему вас туда взяли! — проговорил я.

— Поэтому, да.

Говорил он холодно. Но мимика его была настолько выразительной, что казалось, он постоянно кривится, щурится, жует огромными губами. Раз уж тренер разговорился, почему бы не попытать счастья и не выудить из него максимум информации? И я спросил, делая честное-пречестное лицо:

— Расскажете, как вы научились, Лев Витаутович? Что умеете, как этим можно овладеть?

Посмотрев на меня оценивающим взглядом, он покачал головой.

— Нет, Саня. Не имею такого права.

— Получается, о всякой такой магии обычным людям даже знать не положено?

— Получается так. — И снова тот же немигающий взгляд. — И я тебе очень советую не задавать подобные вопросы никому. Особенно — если тебе есть что скрывать. Если в БР тобой заинтересуются, тебе прямая дорога к Дознавателю. А эти ребята без всяких пыток вытащат из тебя все, что им нужно. Талант у них такой — им каждый хочет сразу во всем сознаться.

— А в БР заинтересуются мной?

Молчание, буравящий взгляд.

— Надеюсь нет, Саня. Но… Сам понимаешь, страна в осадном положении. Враг идет на все ухищрения, чтобы добыть нашу главную тайну. Каждый одаренный представляет для них интерес, им до скрежета зубовного хочется понять, как мы это делаем. А ты… появился ниоткуда, ведешь себя странно, говоришь тоже странно, вплетаешь западные словечки…

Он сделал такое выразительное лицо, что губы сами прошептали:

— Спасибо, Лев Витаутович. До завтра.

А ноги сами понесли к выходу вслед за тренером. В голове крутилось, что раз в этом мире есть маги, то я могу попросить стать лучшим в мире одаренным. Но что мне это даст? И получится ли? Вдруг это умение привнесено Горским в мир извне?

И еще вопрос — если Витаутович меня в чем-то подозревает, то почему покрывает?

Об этом я размышлял уже в такси. Вспомнил, что мне каким-то чудом все звонят, хотя я телефон никому не давал, вошел на свою социальную страницу, и оказалось, что мой номер есть в общем доступе! Вообще непорядок.

Покопавшись в настройках, я скрыл свой номер — оставил только право писать сообщения. Еще выяснилось, что ко мне был прикреплен банковский счет. Банк в этом варианте СССР был один — Госбанк, и движение наличных, ясное дело, отслеживалось — вот о чем предупреждал Витаутович, когда спрашивал, положил ли деньги в банк.

Многочисленные кооперативные банки, открытые в восьмидесятых, прикрыли при Горском. Стройбанк, Внешторгбанк и Гострудсберкассы были поглощены Госбанком.

Доехав до центра, я решил прибарахлиться, взять пару «штанов из джинсовой ткани», свитеров на смену и рубашек — а то совсем непорядок, выгляжу, как кот помоечный. На кассе заметил, что люди расплачиваются не только наличкой, но и банковскими карточками. Значит, и мне такая полагается? Нужно узнать на работе, где ее брать. Или просто открыть в банке счет и получишь карту? Ладно, пока не горит, все равно «беспредельные» деньги светить нельзя.

Как я убедился еще раньше, дефицита и очередей в магазинах не было. Особо шиковать не стал, купил вещи в среднем ценовом диапазоне, потратил тысячу. Не удержался, раскошелился на темно-зеленые занавески за триста: без них я в своей комнате, как рыба в аквариуме.

Сколько же у меня осталось? На такси плюс долг Коту — чуть больше сотни, семьсот на подарки Мищенко, Наташе и семьдесят рублей за новогодний стол. Девятьсот! Две тысячи Витаутовичу, да плюс траты на вещи, шторы еще эти!

Гулять так гулять! Для ровного счета я приобрел темно-коричневые кожаные берцы с песочными вставками — типа тех, на которые пожалел денег в прошлый раз — и простенькие, но приличные кроссовки для уличных тренировок.

Жаба перекинулась кверху лапками. Пять тысяч рублей я просадил за один день! Масштабы растрат поражали. Но очень радовало, что осталось еще восемнадцать тысяч.

Вынимая купюры, я снова и снова наталкивался на билеты для Насти и Наташи. Нужно их отдать. Занесу Наташке, а там пусть сами разбираются. Встречаться с Настей не было ни малейшего желания. Не только сейчас — вообще. У нас ничего не было, а она уже от ревности убить готова, на фиг мне такие сложности? Что я, секса не найду? Найду и без таких проблем.

Оставив вещи у себя в комнате, я навьючился пакетами с подарками и вкусностями, которые купил еще до звонка Витаутовича, и отправился к блондинке Наташе.

Девушка распахнула дверь, не спросив, кто пришел. Увидев меня, просияла. С чего бы?

— Саня, какими судьбами? — Ее взгляд остановился на пакетах. — Заходи!

Я протянул торт и переступил порог.

— Вот, с наступающим. Остальное тоже вам.

— Ой, спасибо! Какая прелесть!

Она сразу же поставила торт на стол, взяла другие пакеты, расставила на полу. Заинтересовалась, когда в одном что-то зазвенело. Но не стала заглядывать, захлопотала вокруг меня, заглянула в лицо.

— Мамочки! Кто это тебя так?

В этой скромной девушке в спортивном костюме невозможно было узнать разукрашенную блондинку, которую я видел на дискотеке, она сбросила лет десять, и теперь ей трудно было дать больше двадцати.

— С любовницей застукали, — отшутился я.

Конечно же, она не поверила. Но это была ирония, а не ложь, и потому не вызвала негатива.

— А если серьезно? — Она подставила стул, и я уселся в середине комнаты. — Ты хоть обработал ссадину на скуле? А то еще воспалится.

— Брось, на мне, как на собаке зарастет.

— Чай будешь?

— Спасибо, нет, я на минутку.

— Будешь, — с нажимом произнесла она, поставила электрический чайник. — Заодно обработаю твою ссадину.

— И все-таки, что случилось? — В ее руках появился пузырек перекиси и ватка.

Я замялся, думая, что ответить, и понял, что в моем случае — правду и ничего, кроме правды. Врать-то я разучился…

— Был на беспредельных боях. Победил. Принес вина, чтобы вы с Настей отметили.

Она провела холодной ватой по лицу, оттирая кровь.

— Ну ты даешь! Вот так взял и победил? Я, если честно, когда тебя только увидела, подумала, что ты парень непростой.

— Да не надо ничего обрабатывать. Все уже зажило.

Но она не унималась, осторожно оттирала запекшуюся кровь. Нежные движения убаюкивали, и я невольно зевнул. Закончив, Наташа заглянула в пакет и всплеснула руками:

— Мамочки, какая прелесть! Вино! Портвейн. Настоящий, а не какой-то там «три топора». Саша! — Она придвинула ко мне столик, уселась напротив, кокетливо подперев голову рукой. — Я тебя не отпущу, пока чаю со мной не выпьешь!

Она принялась резать торт, приговаривая:

— Прощай, талия! Надо же — киевский! Сашка, змей ты искуситель! Вот как с тобой удержаться?

На столе появились принесенные мной апельсины с мандаринами и банан. Две прозрачные чашки с чаем, над которыми клубился пар.

— Рассказывай, как там было? — Ее глаза сияли, она хотела слушать и представлять себя там — в вечернем платье, хотела прикоснуться к сияющей запретной жизни.

— Там было…

Хотелось сказать, что о таких, как она и я, там просто вытирают ноги. Но тогда придется вдаваться в неприятные детали. Вместо этого я молча вытащил из куртки, которую так и не снял, два билета на турнир, семьдесят рублей, которые должен за новогодний праздник, и положил все это на стол.

— Мне не хочется говорить, как там было, Наташ. Просто поверь, там мало хорошего.

Увидев билеты, она меня уже не слушала. Не веря своим глазам, протянула руку, коснулась их. Наверное, так же себя вела бы фанатка, получившая допуск в ВИП-ложу на концерт своего кумира.

— Один твой, другой Настин. Мы с ней повздорили немного, передашь ей?

— Боженьки, второй ряд! — Она мечтательно закатила глаза, уже представляя себя там.

А потом, не сдержав чувств, вскочила и обняла меня.

— Спасибо! Огромное… великое спасибо!

Казалось, еще немного, и она воспарит. За всю жизнь я трижды видел таких счастливых людей: Алену, когда она наконец забеременела, Шрека час назад и теперь, вот, Наташу. Но самое забавное, что причиной их счастья был я! Оно передавалось мне, и я тоже был счастлив.

Представив феерию эмоций, когда миллионы болельщиков будут радоваться победе нашей сборной по футболу, я невольно улыбнулся.

И в этот момент дверь распахнулась. Наташа отшатнулась от меня, побледнела.

Я сидел спиной ко входу, потому сперва услышал Настю и лишь потом, обернувшись, увидел. Красная до кончиков ушей, она сжимала и разжимала кулаки, источая ненависть.

— Вот, значит, как! — прошипела она.

— Это не то, о чем ты подумала, — пробормотала Наташа, указала на стол. — Давай с нами…

Настя запрокинула голову и зло рассмеялась.

— С вами — это тройничок? Так и знала, что ты шалава! А Вадик знает?

— Ты свихнулась? — Теперь вспыхнула Наташа. — Саша принес…

— Да мне плевать! Я все видела! Это он с тобой вчера зажигал, да? Вот так… лучшая подруга — и парень, которого я… который мне нравится!

— Настя…

— Заткнись! Шкура! Я Вадику все расскажу про вас!

— Да ничего не было! — рявкнула Наташа, но Настя ее перебила, указав на стол, на бутылку портвейна, стоящую возле кровати:

— Дуру из меня делаешь, да?

Она схватила вазу с засушенными цветами, швырнула в Наташу. Я метнулся вбок, переворачиваясь вместе со стулом, поймал вазу на лету, но с грохотом опрокинулся сам.

— Ты сама из себя дуру делаешь! — парировала Наташа.

Изрыгая ругательства, как Змей Горыныч — огонь, Настя бросилась на бывшую лучшую подругу. Перескочила через меня, чтобы вцепиться ей в волосы. Поставив вазу и не вставая, я сделал ей подсечку. Она, выпростав руки, в падении ухватилась за занавеску и оборвала ее вместе с гардиной, обрушив на искусственную елочку. Покатились по полу рассыпавшиеся шары.

— У-род! Отпусти меня! — верещала Настя, когда я сграбастал ее и, прижав к себе, понес к выходу.

Она пиналась, брыкалась, извивалась, как дикий зверь, и голосила во все горло:

— Помогите! Отпусти меня, урод! А-а-а! Отпусти!

— Вот дура припадошная, — бросила Наташа, собирая елочные игрушки.

— Убери свои вонючие лапы, извращенец!

Я вытолкал ее за дверь, заметив головы любопытствующих, высунувшиеся из комнат.

Настя обернулась — взъерошенная, злющая, указала на меня:

— Смотрите! Средь бела дня! Муженек за порог, а тут — опа! Любовничек.

На шум прибежал Мищенко. Задыхающаяся от гнева Настя так и стояла, всхлипывая и указывая на меня.

— Кто беспредел развел? — громыхнул он командирским басом.

Я вышел, следом выскочила Наташа и затараторила, пока бывшая подруга ее не перебила:

— Саша принес деньги за праздничный стол и продукты. А еще билеты на турнир мне и этой дуре. — Про билеты она сказала погромче, чтобы все слышали и завидовали. — А тут она ворвалась и скандал устроила, что мы любовники! Да что я, совсем больная? Вадик-то вот-вот придет. — Она покрутила пальцем у виска.

Мищенко не перебивал, потирал подбородок протезом в черной перчатке. Перевел осуждающий взгляд на меня, ожидая объяснений.

— Я обещал Насте билет на турнир. Мы повздорили, и я хотел, чтобы Наташа его передала, — честно ответил я.

— А вино? — не унималась Настя, по ее лицу катились слезы.

— Что вино? Это на Новый год, дура! — выкрутилась Наташа.

— А чай, а торт? Вы обнимались!

Губы девушки задрожали, я смотрел на нее и не мог понять, чего она хочет именно сейчас: убить меня, попросить прощения или под землю провалиться от стыда — дошло-таки, что опозорилась.

— Ну, обрадовалась, ну обняла. И на этом все. А торт… Как мне его было отблагодарить за билет на турнир? Хоть чаю налила!

Комендант погрозил пальцем, глядя почему-то на меня:

— Шобы мне в последний раз! Где ты, Саня, там вечно беда яка!

— Извините, Василий Ильич, — проговорила Наташа, приглаживая волосы, собранные в хвост на затылке. — Больше не повторится.

В коридоре появился муж Наташи, Вадик, подошел к ней, поцеловал в макушку, она затараторила, рассказывая о происшествии, жестом пригласила меня войти.

Не замолкая, усадила мужа за стол, отрезала торт, собрала елочные шары.

— Ты представляешь, какая дура психическая? — закончила она, ставя блюдце с тортом перед мужем. — Человек пришел о ней хлопотать, а она такое устроила?

Я мысленно улыбнулся. Неужели мои действия выглядели так? Или Наташа чуть приукрашивает, чтобы не возникало подозрений?

Наконец Вадик обратился ко всем. То есть, не только к жене, но и ко мне:

— Я давно сказал, что она с головой не дружит. Ей надо пить бром.

— Или принимать витамин Хэ, — хихикнула Наташа, усаживаясь между нами. — Мужика то есть ей надо, чтоб в ежовых рукавицах держал. Но не Сашу. Сашу жалко.

Я сидел напротив Вадика и хотел поскорее уйти. Закончив говорить, Наташа показала ему билеты, и я понял, чего он хочет больше всего на свете. Не просто хочет — алчет, хоть на его безэмоциональном лице этого и не прочесть: попасть на турнир, сидеть во втором ряду и держать любимую жену за руку.

— Сашенька, а Вадиму можно организовать билет? — спросила Наташа, ставя передо мной вторую чашку чая. — Если что, мы заплатим сколько скажешь. Или… можно Настин билет — Вадиму?

— Я обещал ей. Если она откажется, тогда пусть идет Вадим. Если не откажется… Не обещаю, но постараюсь его провести на турнир.

— Ты тоже туда идешь? — удивилась Наташа, обернулась к мужу: — Он на беспредельных боях выиграл, представляешь?

— Не выиграл, а победил, — поправил ее Вадим. — А вообще — круто!

Ну точно Железный человек, никаких эмоций. Хотя… кое-что проявилось.

— А к нам ты каким боком? В органах служишь?

— Нет, — покачал я головой. — Числюсь уборщиком в спортивном обществе «Динамо».

— Числишься? Уборщиком? — Он расхохотался. — Там же роботы все делают, так что и правда — «числишься»… Да уж… Кто не работает, тот ест! И по турнирам расхаживает! Ты же идешь на турнир?

— Иду, — кивнул я, но не стал говорить, что — участником.

— А билеты как достал? — не унималась Наташа. — Я пыталась, сестра Вадика на самого Мимино вышла — ничего не получилось.

Вот теперь придется говорить правду.

— Я не зрителем туда иду. Участником.

Немая сцена: в глазах супругов недоверие, подозрение, что разыгрывают, потом принятие:

— О-бал-деть! — выдохнула Наташа.

Пока не начались расспросы, я поднялся, опершись о стол, пожал Вадику руку:

— Рад был познакомиться поближе, мне пора. Уже восемь вечера, а завтра вставать в шесть. Надо лечь пораньше.

— Подожди! — Наташа вскочила, бросилась к полке на стене, зашуршала пакетами. — Ты ж не уснешь, волноваться будешь. Я тебе чаю дам успокоительного, завари и выпей перед сном.

Девушка отдала мне пакетик, закрытый прищепкой, и я поймал себя на мысли, что тут так тепло и душевно, что уходить не хочется. Ведь если уйду, буду маяться, думать, прогнозировать и представлять свой грядущий позор.

Топая к себе, я думал, что Звягинцев так бы и трепетал всю ночь, а проснулся бы невыспавшимся. Но Саня Нерушимый молча сожрал палку колбасы, выпил Наташиного чаю, потом еще чашку, и, поставив будильник на пять, отрубился.

Мне снился бесконечно долгий сон, распадающийся на множество однотипных, где я видел свое поражение в разных вариантах. Из моего угла немигающим взглядом буравил Лев Витаутович и телепатически внушал мне, что я, чертов шпион-иномирец, должен сам пойти в БР и во всем признаться.

А потом прозвонил будильник, и я вскочил — мгновенно, как солдат на побудке.

Продрал глаза, убедился, что не опаздываю, и с полотенцем через плечо побрел в общую душевую умываться. Сегодняшний день очень важен, он проверит меня на прочность. Ведь я больше не «лучший в мире», а потому вопрос простой: получится ли победить хотя бы в одном бою?

Получится или нет, гадать бессмысленно. Важно показать все, на что я способен, и хотя бы не опозорить спортивное общество «Динамо» в глазах областной верхушки.

Так я думал, когда возвращался из туалета — свежий после душа, бодрый и в боевом настроении.

А когда дошел до своей двери, заметил под нею белеющий клочок бумаги: «Большие люди поставили на то, что ты сразу вылетишь, миллион. Выиграешь — очень их огорчишь. Ляжешь — получишь сотку. Не подведи, Саша». И подпись: «ФМ». То есть Федор Михайлович Достоевский.

Ну песец, приехали.