Глава 15. В женщине должна быть загадка

В той жизни я совсем немного пожил в Союзе и застал время, когда ходить на демонстрацию было обязательно. Пару раз и я там был — еще октябренком. Помню — жара немыслимая, и куртку, которая мешала, приходилось носить в руках. Я долго куда-то шел под грохот аплодисментов и неразборчивую речь, льющуюся из рупоров на столбах. Вода быстро закончилась, хотелось пить, а еще хотелось мороженого. Вокруг было красно и громко. В общем, я не мог дождаться, когда пытка закончится, и после этого испытания успешно уклонялся от подобных мероприятий, они казались бессмысленными.

Но спустя много лет посмотрел празднование Первомая и обнаружил, что улыбки людей были вполне искренними, и аплодировали они не через силу. Подумалось мне тогда — а вдруг от меня ускользнуло что-то важное?

И вот появился шанс прочувствовать, что это такое — День солидарности трудящихся.

Димидко строго-настрого велел всем нашим присутствовать на демонстрации, потому что будет выступать Шуйский и, возможно, замолвит о нас слово, потому просыпаться пришлось в девять.

С Лизой мы договорились, что она приедет на Соборную площадь позже, девушка парней то ли стеснялась, то ли побаивалась их навязчивости. Лиза так сладко спала, что будить ее я не стал, быстренько нырнул в душ и, поедая творог прямо из упаковки, спросил у парней в сообщении, где мы встречаемся.

Оставив на тумбочке записку для Лизы, я выбежал на улицу. Благо до Соборной площади, где смонтировали сцену, было десять минут небыстрым шагом.

Разнаряженные люди двигались в одном направлении — к центру, где сияли в лучах солнца купола храмов. Дети и подростки были в форме «белый верх, черный низ», при пионерских галстуках, некоторые — так и в пилотках. Группа старшеклассников волокла огромные свернутые транспаранты, царила праздничная суета, и, что удивительно — не наблюдалось ни одного милицейского наряда. В самом деле, кого тут беречься? Страна мирная, все — товарищи, дружба народов и все такое.

С площади лилась музыка, толчея была такая, что к месту, где собиралась наша команда, я добрался с трудом и слегка помятым. Все, кроме Льва Витаутовича, уже были на месте, со скучающим видом стояли в скудной тени лип, которые только-только начали распускать листья, и смотрели на сцену, возвышающуюся над головами. Огромный красный плакат с портретами Маркса, Энгельса, Ленина и Горского должен был ее закрыть, но купола все равно выглядывали.

Под воодушевляющий марш я пожал руки парням.

— А где твоя? — полюбопытствовал Погосян.

— Спит, — отмахнулся я.

Он щелкнул языком и с завистью сказал:

— Ай, красавчик! — Мика улыбнулся сально и объяснил Жеке, не понимающему, о чем речь: — Ты бы видел, какая у него девушка! Актриса! Модель!

— Круто, — уронил Жека без энтузиазма, ему точно находиться здесь было в напряг.

И вот грянул гимн СССР. Стайка старушек, стоявшая в тесной близости, начала подпевать, закрыв глаза, а на сцену вышли мужчины в пиджаках. Отсюда не понять, кто есть кто. Наверное, и генерал Вавилов там был. Может, Лиза не захотела идти, чтобы не пересечься с дедом.

Гимн закончился, и речь взял Шуйский, у него одного костюм был не синим, а темно-серым.

От Пятилеток в этом мире отказались. Шуйский говорил о том, каких успехов область добилась за год: о новой лесопилке, наращивании вала легкой промышленности в Михайловской области, о том, какие мы все вместе сильные, и сможем успешно противостоять натиску буржуазии, которая спит и видит, как бы рассорить братские народы и стереть нас с лица земли по отдельности.

А ведь знает Шуйский, о чем говорит! Взять хотя бы привычную реальность: кто кому мешал? Откуда полезла межнациональная рознь? Впрочем, тактика стравливания соседей стара, как мир, ее использовали еще со времен Пунических войн: купили племенного вождя, он получил свои бонусы и повел свой народ воевать против римлян. Народ полег, вождь в лучшем случае сбежал.

Хорошо Шуйский говорил, с задором, заразительно! Аж некий подъем ощутился, и дело было не во внушении. Внушать, как Горский, Шуйский, скорее всего, не умел.

Просто народ и правда ощутил единение, радостно хлопал и выкрикивал «ура».

Минут через пятнадцать Шуйский от общего перешел к частному, перед тем напомнив, какие михайловцы талантливые и вообще молодцы.

Первым он пригласил на сцену хирурга, на счету которого множество спасенных жизней, чтобы вручить ключи от «волги-кросс». Хирурга не оказалось около сцены, Шуйский попросил его найти.

— Он что, не предупрежден? — поинтересовался я, стараясь перекричать аплодисменты.

Все пожали плечами.

— Нет, — громко ответил Лев Витаутович, подошедший со спины. — Валентин Григорьевич всегда так делает. До последнего неизвестно, кого поощрят.

— Меня бы так поощрили, — вздохнул Левашов и мечтательно протянул, закатив глаза: — «волга-кросс»!

Тирликас сунул руку в нагрудный карман и отдал мне два пригласительных билета на матч «Сокол-Титан». Билеты включали не только лучшие места, но и ужин в ресторане «Спорт».

— Спасибо, — улыбнулся я, аккуратно сложил билеты вдвое и спрятал во внутренний карман ветровки.

Теперь осталось Саныча уболтать, чтобы отпустил меня с тренировки. Только я подобрался к нему, чтобы поговорить, как слева поперла толпа студентов, стиснула нас, прижала друг к другу, и я понял: не место и не время бля беседы.

Я еще раз осмотрел наших и не нашел ветеранов-динамовцев, Гребко и Дрозда, они были в Москве с семьями.

Шуйский снова заговорил и пригласил на сцену пожарного, который, рискуя жизнью, вынес из горящего дома мать и ребенка. Пожарный тоже не вышел, и был объявлен милиционер, обезвредивший преступную группировку, которая вымогала деньги у фарцовщиков.

Шуйский говорил и говорил. Я знал троих Шуйских: этого, Валентина, а также Аристарха и их родственника Владимира Наумовича, который крутился среди сомнительных личностей, в частности был на беспредельных боях в Лиловске. И кто из них одаренный? Двое братьев, или кто-то один из них?

Дальше речь зашла о спорте, Валентин Григорьевич пригласил михайловского легкоатлета, получившего бронзу на общесоюзных соревнованиях, затем — Барановского, которому я сдался на боях без правил.

Затем объявил благодарности коллективам заводов, колхозов, ферм и муниципальных предприятий.

Когда он называл коллектив, определенные группы людей начинали хлопать особенно громко, и по ярым крикам и аплодисментам было ясно, кто где расположился.

У некоторых коллективов были платформы, на которых сидели в основном дети и некоторые взрослые, возвышаясь над толпой, махали флагами.

— Мы че, в пролете? — возмутился Левашов. — Зря приперлись?

— Угу, обидно, — поддержал его Гусак. — Выигрываем, забиваем, и — ни слова…

— А теперь на сцену приглашается коллектив, который успешно выступает за Михайловск на футбольных турнирах и имеет все шансы не только выйти в Первую лигу, но и подняться в Высшую! Приветствуем, товарищи, нашу футбольную команду «Титан»! Две победы, две ничьи и ни одного поражения!

Димидко подтянулся, заулыбался и подался вперед.

— В свою очередь мы сделаем все возможное, чтобы помочь… — продолжил Шуйский, но народ на площади взревел так, что заглушил его голос, среди красных флагов взвились белые, с Прометеем.

Кто-то хрипло проорал:

…чемпион! Ура!

— Пропустите! — громогласно объявил Димидко.

Выстроившись «свиньей», наш коллектив начал победоносное шествие к сцене, пробиваясь сквозь толпу. Люди расступались, улыбаясь, жали нам руки, желали побед. Приятно, черт побери!

К моменту, когда Шуйский закончил, на сцену начали подниматься те, кого он объявлял ранее. Он жал им руки, представлял еще раз, благодарил. Толпа вяло аплодировала, всем хотелось поскорее начать шествие, а потом отправиться на шашлыки — или самостоятельно, или в зоны отдыха, коих оборудовано было великое множество.

Мы высыпали на сцену последними, я сосредоточился на Шуйском — ну а вдруг я почую одаренного, как Дарт Вейдер чуял Люка Скайокера, ну, или наоборот. Но нет. На первый взгляд человек как человек. Обычный костюм, обычная внешность, никаких тебе золотых часов, цепей и бриллиантовых запонок.

Толпа заорала, заметались флаги нашей команды — и не поленились же болелы их принести! У меня дыхание перехватило от ощущения причастности к чему-то великому, мощному. Когда смотришь на обожающую тебя толпу сверху, невольно ощущаешь себя на вершине мира, и сердце колотится от восторга.

— Нерушимый! — заорал тот же хрипатый болела, в толпе его было не отыскать.

Я помахал рукой. Шуйский тем временем обещал, что у нас будет финансирование, и лучшее оборудование, и все, что пожелаем — по запросу мгновенно. Я не слушал. Да и, судя по восторженным лицам титановцев, не слушал никто.

Потом Шуйский объявил:

— Представляю вам талантливого тренера, который ведет нашу команду к успеху. Александр Димидко, вам слово! — Председатель обкома протянул ему микрофон, и Сан Саныч, гроза всех кривоногих, стушевался, как школьник.

— Товарищи! — произнес он и покосился на Шуйского в ожидании подсказки. — Мы сделаем все возможное, чтобы… победить. И… оправдать ваше доверие. А теперь я представлю нашу команду. Номер один, наш вратарь, который не пропустил ни одного мяча. Александр Нерушимый!

Я вышел вперед, еще раз помахал рукой, и болелы сразу себя обозначили радостными воплями.

— Титан — вперед! Ура!!!

— Номер два, Игорь Думченко. Номер три — Василий Ан. Номер четыре — Андрей Матвеев. Эти талантливые парни — наши защитники.

Димидко осмелел, расправил плечи и представил всех нас, кроме запасных, а потом под аплодисменты и крики «Ура!» мы спустились со сцены.

Жаль, что Лиза этого не видела. Впрочем, Микроб тоже пришел без Леры. Может, она ждет его неподалеку, а может, и нет.

Наконец началось торжественное шествие. Трудовые коллективы покатили движущиеся платформы под стандартные речевки, которые я помнил еще с детства: «Вся власть советам!», «Мир! Труд! Май!», «Слава человеку труда!», «Правда и справедливость — политика коммунистов!», «Наша Родина — СССР», «Заветам Горского верны!»

Надо же, Ленина поменяли на Горского, как все-таки любит его народ. Ну еще бы, Ленин был давно, а Горский — вот он, все понимают, что Союз жив только благодаря этому человеку. Он как лидер неплох, а на контрасте с Горбачевым так вообще истинный вождь.

Мы встали в хвост колонны, прошли по площади, по улицам — всего шествие заняло минут пятнадцать, а потом толпа рассыпалась и заполонила парк, где оборудовали множество мобильных точек, где пекарни, хладокомбинаты, хлебозаводы и мясные цеха предоставили свою продукцию, и можно было перекусить за копейки.

Часть компаний покочевала к реке, где под каждым им кустом будет стол и будет дом. Димидко начал сдавать поближе к переулку, чтобы юркнуть туда и отправиться домой, и я понял: вот он, тот самый момент. Саныч добрый и благостный, дай бог, не откажет. Я пошел за ним, догнал его у перекрестка и окликнул:

— Сан Саныч! — Он обернулся. — У меня к вам огромная просьба. Единственная. Больше таких не будет.

— Выходной нужен? — лукаво прищурился он.

— Все равно сейчас моя роль на поле минимальна. Один день. Завтра или в среду.

Он покачал головой.

— Ох уж мне эти ваши шуры-муры! — Он посмотрел осуждающе. — А на ворота кто вместо тебя пойдет, а? Вот так одного отпусти, потом все клянчить начнут.

— Один день, — проговорил я с нажимом. — Только один. Это важно и связано с… возможно, с моими родственниками. Мне надо выяснить.

Помолчав немного, Димидко махнул рукой.

— Ладно. Послезавтра, то есть в среду. И если начудишь чего — выгоню к чертям, и не посмотрю, что звезда.

— Спасибо, Сан Саныч! — улыбнулся я. — Родина вам этого не забудет!

Если проанализировать мои слова про родственников, получается, это и не ложь вовсе.

Дальше я отбился от стаи, попрощался с парнями, получил парочку похабных советов и направился к месту, где мы с Лизой точно не потеряемся — к фонтану в парк.

Детей под ногами крутилось видимо-невидимо. Им на праздник привезли огромный бесплатный батут, аниматоров и осликов, к которым сразу же выстроилась очередь, а еще приехали три автобуса-кинотеатра.

«Торжественная часть закончилась», — написал я Лизе. — Жду тебя в парке у фонтана».

Она ответила сразу же: «Бегу».

Я оперся о бортик фонтана, который включили будто бы вместе с весной, сощурился на солнце. По небу носились стрижи, рядом, никого не боясь, плескался голубь. Дети с визгом играли в «деда». Здесь же, у фонтана, один пенсионер играл на баяне, а два раскрасневшихся его приятеля пели «Подмосковные вечера». Хорошо и беззаботно! И все у меня наладилось…

Почти. Одно дело осталось. Я ощутил, как билеты будто бы жгут сквозь одежду.

Долго ждать Лизу не пришлось, она прибежала легкая, воздушная, свежая, обняла меня и воровато огляделась.

— Где твои орлы?

— Орлята учатся летать. — Я взял ее под руку и повел по парку.

Под каждым деревом расположились гуляющие. Кто песни горланил, кто музыку слушал, кто пел, и в голове начинало звенеть от этой какофонии. Ноздри щекотал аромат шашлыков.

— Давай пойдем в кафе, — предложила Лиза, глянула в синее небо с росчерками стрижей. — Жалко, конечно, такая погодка!

— Может, немного погуляем?

Она поморщилась. Больше всего ей хотелось в тишину и туда, где нет никого, кроме нас.

— Да ужас же! Все пьют, орут, музыка грохочет. Терпеть это все не могу. Сплошная фальшь.

Хотелось ей возразить, но я не стал, чтобы не спорить и не портить замечательный день. Раньше я тоже не любил такие мероприятия — ровно до той поры, пока не понял, что все это можно потерять.

И снова — кафе, кино, вино и мороженое, и легкая эйфория от осознания, что это все происходит со мной, здесь и сейчас. Как будто я — герой фильма. А потом — еще одна незабываемая ночь. Причем на первый взгляд холодная Лиза оказалась очень даже темпераментной.

Уснули мы мертвецким сном, обнявшись. И вроде бы этой ночью обошлось без кошмаров, хотя послезавтрашний день, встреча с родственниками и двойником Звягинцева нависали гильотиной. Будильники мы с Лизой поставили в одно время: на семь утра.

Но, когда я с трудом разлепил веки под верещание будильника, Лизу рядом не обнаружил. Решил, что она в душе, но время шло, вода не журчала, а Лиза не возвращалась. Прошлепав в ванную, я постучал, не дождался ответа, распахнул дверь… Лизы там не было. Она что же, ушла?

Я пробежался по номеру. Точно ушла. Ни вещей ее нет, ни обуви. Но почему она не оставила записку? Не могла она так поступить, все ведь хорошо было! Я обыскал тумбочки, столик, перетряхнул белье — записки не нашел.

«На подушке осталась пара длинных волос», — пропел в моей голове Микроб.

Вообще ничего не понятно. Может, хоть сообщение отправила? Я проверил телефон: нет. Тогда написал ей сам: «Лиза, что случилось, ты где?» Сообщение она прочла сразу же, но ничего не ответила.

Меня охватило ощущение нереальности происходящего.

«Я чем-то тебя обидел?»

И опять тишина в ответ. Ну что за народ девчонки? Почему бы просто не сказать, не выяснить? Хоть бы знать, это я в чем-то накосячил, или она вдруг проснулась, посмотрела на меня и подумала: «Господи, кто этот человек? Что я здесь делаю?» — и сбежала.

Так себе версия, ведь все прекрасно было! Почему же ее так переклинило?

Скрипнув зубами, я собрался ударить стену, но передумал. Почему именно сегодня, накануне поездки Саратов? И вместо того, чтобы поехать туда и перерезать пуповину, соединяющую настоящее и прошлое, мне хочется рвануть за ней, догнать, остановить. Уверен, что она еще на вокзале.

Чертыхнувшись и умывшись наскоро, я накинул ветровку с билетами, схватил рюкзак и рванул на вокзал, на бегу проверяя расписание экспресса. Один отправляется в Москву в 7.10, на него Лиза вряд ли успела, второй— в 8.10. Черт, десять минут осталось! А отсюда — ехать надо, так просто не добежишь.

Возле гостиницы скучало такси — желтая старинная «волга», я сел на заднее сиденье, протянул сотенную водителю.

— Командир, — на вокзал, и побыстрее!

Таксист, пожилой армянин, отложил в сторону телефон, глянул на меня в зеркало заднего вида.

— Опаздываешь, да? Мигом, за пять минут домчу!

Он завел мотор и рванул с места. По пути я набрал Лизу — ну а вдруг ответит? Но нет, она все время сбрасывала, а я звонил и звонил, надеясь, что она устанет и скажет, что случилось. Пусть наорет, но будет хоть какая-то ясность. В итоге она просто отключила телефон.

Таксист гнал по полупустому проспекту, а я глядел на экран телефона, считая минуты. Шесть осталось. Уже пять. Четыре…

Таксист остановился возле входа на вокзал, и я, не забрав сдачу, рванул на перрон, уворачиваясь от встречных. Экспресс стоял на первом пути, распахнув двери, причем до головы и хвоста было одинаковое количество вагонов. Я бросился к хвосту, заглядывая в окна, и вскоре понял, что дохлый номер — слишком много народа, если Лиза сидит на той стороне вагона, я ее не увижу. Если войти, то я не успею выскочить из экспресса, поеду в Москву вместо тренировки, и Димидко меня сожрет.

А мне хотелось перевернуть Москву, найти девушку и объясниться. Но я не вошел в экспресс. Я просто шагал по перрону и заглядывал в окна, пока поезд не тронулся.

Черт побери! Что я сделал не так?! Чем ее обидел?

Я сел на скамейку, задумался, перебирая версии, и не нашел ни одной подходящей.

Плюнул, пошел в автоматическую кассу, купил билет на три ночи в Саратов.