Глава 10 · Мы с тобой одной крови

— Так а что за новый фигурант в моем деле? — спросил я у Кардинала, напрягся.

— Его зовут Илья Маркович Золотько, — ответил цыган. — Его имя о чем-то тебе говорит?

Я помотал головой.

— Впервые слышу. Кто этот человек?

— Это, Саша, михайловский депутат, в прошлом наш дипломат, в настоящем координатор и агент ЦРУ. Не британских спецслужб — ЦРУ. Информация верная на сто процентов, утечка от кэгэбистов. Так вот, этот человек за неделю до смерти Шуйского встречался с Тирликасом. Не сам — встречался зам его зама. Причем в реале. А через неделю — другой зам, предварительно созвонившись, контактировал с Вавиловым. Но не это самое интересное. С Шуйским Золотько тоже созванивался. Точнее не он, а его доверенные лица.

— Хорошие новости, — обрадовался я. — Этого Золотько прижали?

— Прижали бы, — сказал Кардинал безрадостно. — Но его грохнули в тот же день, что и Шуйского, только утром. Грохнул тот человек, который в теме, и это не Вавилов, не Дороничев и не Тирликас.

— Так может, ЦРУ и ликвидировало, — предположил я. — Дело сделано, концы в воду. Ну, или те же Тирликас, Вавилов или Дороничев наняли киллера.

— Версии имеют право на существование. Если Шуйский, Вавилов и Тирликас из одной шайки, похоже на заказ ЦРУ. Если Шуйский против этих двоих, то все равно похоже на заказ. Они где-то засветились, и кураторы попытались вырезать всех.

— И Вавилова?

— Его — позже. И это говорит, что в ментовке тоже их люди, вот что скверно. Им надо кого-то посадить, Саша. Или не так. Или какая-то третья сила очень заинтересована в том, чтобы сел кто-то другой, не настоящий убийца.

— А замов Золотько кололи?

— Одному кости сломали, но он стоит на своем — ничего, мол, не знаю. Другой дал признательные показания, что виновен. Правда, не может придумать, в чем именно.

— Жив? — уточнил я.

— Пока жив, — вздохнул Кардинал и скривился.

— А… Лев Витаутович Тирликас? Есть по нему информация?

— Исчез. Его в Якутии взяли. Возможно, твоего Тирликаса уже нет в живых.

— Знаешь, Кардинал, что меня смущает? — после минутных размышлений сказал я. — Я знал Тирликаса, он ни за что так не подставился бы, умный был мужик. Нужно раскопать, зачем он поехал в Якутию в такой момент. Мне кажется, это подстава. Кому-то выгодно пустить следствие по ложному следу. И вот если выясним, кто его туда заманил, будет проще распутать клубок.

— Твое дело — дерьмо, Неруш. И оно так воняет, что аж выписали сотрудников из Москвы. Так что скоро тебя вызовут на очередной допрос к новому следователю. Но пообещать, что он будет честно расследовать дело, не могу. Видишь, как прогнила система? — Он усмехнулся. — Спецслужбы плодятся и множатся, а там плодятся шакалы и стукачи, которые мать продадут за право владеть и процветать. На западе ведь можно владеть хоть заводом, хоть яхтой, хоть самолетом, хоть дворцом и островом и не скрывать этого. А здесь ты вроде как область держишь, а нужно соблюдать приличия, вот одаренные туда, на запад, носы и повернули. Чую, будут шатать систему.

— А Горский? Он же может лишить их дара, — вспомнил я то, о чем все знали, но говорить было не принято.

— Горский смертен. Нет Горского — некому лишать. Наверное, они так думают. Детишки их спят и видят себя в Лос-Анджелесе на кабриолете, только и успевают их сажать. А потом — сразу отпускают. Кстати, ты знал, что Тирликас — агент БР вроде как на пенсии, и он к Шуйскому был приставлен?

— Знал, — не стал юлить я.

Кардинал посмотрел с сочувствием.

— Мы работаем, чтобы тебя отмазать. Кагановский — лучший адвокат в Михайловске, он пытается разворошить осиное гнездо, а по тому, кто как суетится и препятствует следствию, и попытаемся вычислить крысу. Правда, суетиться могут и те, кто просто не хочет работать, кого устраивает, что подозреваемые найдены, и дело можно закрывать. Слишком много заинтересованных, Неруш. Ну, или незаинтересованных.

Меня снова охватило отчаянье. Будто бы открылась форточка в нашу реальность, и оттуда потянуло тухлятиной. Я уже месяц сижу, и никаких движений по моему делу. Ну, допустим, принесет мне Кардинал имя убийцы на блюдечке, и что мне делать с этой информацией? Кто мне поверит, если это будет высокопоставленный уважаемый человек? Прямых доказательств-то я достать не смогу.

На всякий случай я считал желания Кардинала: он искренне хотел, чтобы я вышел. Личная симпатия тут совершенно ни при чем. Ему нравился не я, ему очень не нравилось то, что происходило наверху. Гнилье не нравилось, а также крысы, шакалы и стукачи.

Наверное, умный цыган, или не цыган, или кто он по национальности, отлично представлял, какой глобальный дерибан начнется, когда система рухнет, как кровавыми цветами расцветет свобода. Для него это равнялось беспределу, который недавно случился на хате.

Помолчав немного, он подтвердил мои предположения:

— Понимаешь, Неруш, система… Она ведь правильная. Но человек такая тварь, что оскверняет даже самую лучшую идею. Взять анархизм, который подразумевает общество, где нет насилия над личностью. Что в этом плохого? А мы что думаем об анархизме? Что это банальное право сильного и беспредел. Режь, воруй.

Все это было мне известно, но я не стал перебивать. Кардинал взял паузу, выкурил сигарету и продолжил:

— Знаешь правило: работает — не трогай? Вот так же и с государством. Еще бы не человеческий фактор… — Он махнул рукой и снова закурил. — Мне не нравится система. Я ее ненавижу. Но если разрушить то, что работает, будет еще хуже. А я хочу спокойно жить и делать свое дело.

— А тебя по какой статье загребли? — спросил я то, чем давно следовало бы поинтересоваться.

— Сокрытие доходов. Пятихатка грозит. Кагановский, который и меня защищает, обеспечит треху, отсижу полтора года, ерунда. Если смута начнется, в тюрьме будет самое спокойное место.

Я вернулся на шконку, закрыл глаза и долго ворочался. А когда заснул, мне снилось, что наша команда играет с «Баварией». Они штурмуют ворота, но я — лучший в мире вратарь, и им никак не пробиться. Каждый мой пас — это наша атака. Гол! Гол! Еще гол! Ноль — три в нашу пользу!

И так хорошо, что просыпаться не хочется. Микроб в моей голове пропел: «Но дороги, которые мы выбираем, не всегда выбирают нас» — и песня перетекла в гул гудка, знаменующего подъем.

Сегодня двадцать второе января. Какой день недели? Все в голове перепуталось. Светлый почти реальный сон еще не выветрился, и настроение было, как после хорошей игры. Полжизни отдал бы за возможность погонять мяч!

Дальше — все как всегда. Завтрак. Кормили тут на удивление хорошо, как в столовой средней руки. В нашей реальности, я читал, без передач в заключении можно было загнуться, здесь — нормально существовать. Старожилы говорили, тут даже витамины давали весной и осенью, чтобы сидельцы не зачахли. Как ни крути, эта система работала гораздо лучше, чем в моей России.

Потом начался шмон. После него— следственные мероприятия и прогулка или спортзал. Я потянулся к спортивной форме, которую передал Димидко, но ветрухай сказал:

— Нерушимый! У тебя — следственные мероприятия. Готовься.

— Сегодня? — переспросил я, вспоминая совет адвоката ничего без него не говорить и не подписывать.

Странно, что Кагановский не предупредил о своем визите. Или это беседа с операми или каким-то начальником? Посмотрим. А может, пожаловал новый следователь. Как там его? Брайшец В. А. Представился пожилой еврей, похожий на Кагановского.

Нет, кэгэбэшник из Москвы вряд ли поедет сюда в глухомань, скорее меня доставят в Михайловск. Вот и хорошо, покатаюсь, хоть картинка сменится. Значит, не следователь, а кто-то из оперов — опять будут допрашивать, кто инициировал побоище, кто где стоял и так далее. По совету адвоката я гнул линию, что нейтрализовал беспредельщиков, чтобы не было новых жертв, и такая версия всех устраивала.

Поскольку новый исполняющий обязанности начальника СИЗО был заинтересован в том, чтобы подвинуть Борова и занять его место, опера ко мне относились скорее благосклонно, опасаться было нечего, и присутствия адвоката не требовалось — я-то никого не убил, скорее предотвратил новые смерти.

За месяц я изучил все переходы в Санатории, и сейчас мы действительно шли туда, где находилась администрация. Но она была на третьем этаже, а свидания и беседы с операми проходили на первом, где мы встречались с Кагановским. Туда мы и направились. Миновали дверь знакомого кабинета. Остановились напротив той, что рядом. Щелкнул замок. Конвойный усадил меня на стул, пристегнул наручниками к кольцу, ввинченному в столешницу, и предупредил:

— Смотри мне! Чтобы без глупостей!

Видимо, и сюда дошли слухи, как на допросе я выломал это кольцо и чуть не бросился на следователя. Странно. При прошлой беседе таких мер предосторожности не было, мне даже наручники сняли. Или все-таки придет не опер?

Конвойный глянул на часы, и в этот момент дверь распахнулась. Я обернулся. Интересно, кто же там пожаловал.

— Свободен, — проговорили тонким хриплым голосом.

И в кабинет зашел… зашла… Давным-давно я читал «Отель у погибшего альпиниста», и там был персонаж неопределенного пола — Чадо. То ли мальчик, то ли девочка. По моему посетителю тоже сложно было определить пол.

Ростом он был чуть ниже среднего для мужчины и чуть выше среднего для женщины. Серый брючный костюм. Белоснежная рубашка. Волосы белее снега, белоснежная кожа. Но самое удивительное — возраст. На вид визитеру было не больше двадцати. Это еще кто? Тюремный психолог? Ни черта себе сервис!

Визитер посмотрел на меня, на дверь, нажал на кнопку, а когда вошел конвойный, проговорил, протягивая руку:

— Ключи от наручников.

— Это небезопасно…

Визитер посмотрел требовательно, и на его ладонь — вполне мужскую, широкую, с обветренной кожей— легла связка ключей. Не психолог. У них нет полномочий распоряжаться вертухаями. А у кэгэбэшников разве есть? И как может безусый юнец быть сотрудником КГБ?

— Здравствуйте, Александр, — проговорил он неожиданно низким голосом.

Все-таки мужчина. Жаль, воротник рубашки закрыл шею, и кадыка не видно. Альбинос, ресницы тоже белые, глаза светло-голубые. Может, из-за этого и выглядит так молодо. Или КГБ тут вообще ни при чем?

— Здравствуйте, — кивнул я. — Жаль, руки вам пожать не могу. С кем имею честь общаться?

— Меня зовут Юли Брайшиц, — он как специально проглотил последние буквы имени, видимо, привык, что люди сходу не определяют его пол, и так развлекается.

Значит — Юлия, чисто женский прикол. Юная, хрупкая, немного раздолбайка, но это не отменяет ее крутости. Свою осведомленность о том, кто она, я, естественно, скрыл.

— Очень приятно, Юлия. — Теперь моя очередь читать удивление на ее лице. — Удивлен увидеть здесь… вас.

— Внешность обманчива, — прощебетала она, уже не скрываясь. — Я сотрудник Комитета Государственной Безопасности, буду вести ваше и не только ваше дело. Приехала просто познакомиться. Потому никаких званий, отчеств и протоколов. Ну а чтобы у вас не возникало вопросов о моей компетентности… Я раскрыла пять ячеек, готовивших подрывную деятельность, рассекретила семерых иноагентов, ну и позапрошлогоднее дело о Липецком Потрошителе — тоже моя заслуга… — Она ненадолго смолкла и не удержалась, спросила: — Один вопрос. Как вы меня так сразу вычислили?

Она расстегнула наручники, я инстинктивно потер запястья.

— Спасибо за доверие. Мало какому мужчине понравится, когда его путают с женщиной, парень не стал бы делать, как вы. Заднеприводных процент невелик, а значит, с большой долей вероятностью вы — девушка.

— Простите, до встречи с вами считала футболистов недалекими.

Я внимательно посмотрел на нее, не понимая, куда она клонит и зачем держится со мной, как со старым приятелем. Втирается в доверие, надеясь разговорить? Или у нее задача — все-таки докопаться до правды и найти убийцу Шуйского, а не посадить тех, кто мимо проходил?

Чего же ты хочешь больше всего на свете, девочка?..

Ничего. Едва различимые помехи. Не белый шум, как у Витаутовича. Подрастающее поколение кэгэбэшников учат маскировать свои мысли? Но зачем их прятать от простого смертного? По привычке?

— Я тоже так считал, — не стал кривить душой я, — пока не влился в коллектив «Титана». В нашей команде много разносторонне одаренных парней. Обидно, что они будут играть без меня.

Что ж, играем по твоим правилам, Юля: меня похвалили, по голове погладили, я оттаял и теперь готов делиться сокровенным.

— Да, Федор Хотеев сочинил отличный гимн, — продемонстрировала осведомленность она. — По правде говоря, это лучший гимн футбольной команды из всех, что я слышала.

Юлия достала пачку сигарет, протянула ее мне. «Прима»— тонкие, женские, и балерина на пачке, как на «Житане» — никакого тебе рака и импотенции.

— Саша, вы курите?

— Спасибо, нет. Но придется начать, потому что в камере все курят, и запах…

— С вашего позволения.

Она чиркнула зажигалкой и, отвернувшись к вентиляции, выпустила струю дыма.

— Я считаю, что вас обвинили несправедливо, — неожиданно сказала она. — И я рассчитываю выяснить правду, чего бы мне это ни стоило. У самого-то есть версии, кто может стоять за убийством?

Информацию, предоставленную Кардиналом, я, конечно же, придержал. Но раз уж она настаивает, почему бы не сказать все, что я думаю?

— Кто угодно. Я, понимаете, горел футболом. Шуйский помогал команде. Вавилов… я встречался с его внучкой — это все, что нас связывало. А! Еще он подарил мне телефон — в благодарность за проявленное мужество при освобождении заложника.

— Да, спасибо, я это знаю. А также знаю, что телефон очень непростой, его сложно прослушать.

— Знал бы — не брал.

Я посмотрел на Юлию, устремившую взгляд за окно. Встрепенувшись, она прошла по кабинету — точно принюхивающаяся ищейка, осмотрела углы, стол, вынесла за дверь закрытый ноутбук — чтобы гарантированно никто не подслушал наш разговор.

— У меня нет с собой записывающих устройств, их запрещено проносить. Мы с тобой беседуем просто как два человека, у которых общая цель. Расскажи с самого начала, как все было.

Стоит ли? Все ведь запротоколировано. Она ищет новые детали? Или и правда приехала со спецзаданием докопаться до истины, все-таки Шуйский с самого начала был соратником Павла Горского.

Я опять сконцентрировался на ее желаниях и снова ничего не смог прочесть.

— Я понимаю твое недоверие, потому вот, подпиши превентивно, — она подвинула ко мне заполненный протокол допроса, где было написано, что я отказываюсь говорить без адвоката.

— Как думаешь, кто виновен в смерти Шуйского? — повторила она.

И я не выдержал, выпалил:

— Кто виновен в его смерти, я не знаю — откуда мне знать? А вот заинтересованность в том, чтобы посадить якобы соучастников, то есть нас, интересна двум группам лиц: тем, кто стоит за убийством, и тем, кто получит по звезде на погоны за раскрытие громкого дела. Потому что молодцы, оперативно сработали: суток не прошло, а виновники уже сидят. Таким образом получается, что ваши, Юлия, коллеги, тайно или явно покрывают настоящего убийцу. Вот, в принципе, все, что я хотел вам сказать.

Ее глаза сверкнули гневом, и со светло-голубых сменили цвет на стальной.

— Печально, если так, — отчеканила она и повторила: — Я здесь для того, чтобы разобраться.

Да кто ты такая? В лучшем случае летеха, а тут майоры с полковниками на звезды замахнулись, да тебя посадят вместе с нами, если будешь мешать! Идеалистка? Нет, в КГБ идеалистов нет, или она зачем-то специально выводит меня из себя?

— Желаю, чтобы хватило полномочий, — сказал я.

Она уперлась о стол, приблизила свое лицо к моему и проговорила:

— Саша, пожалуйста, расскажи мне все, что с тобой было, о чем тебя просили, чем угрожали. Это очень важно, мы на одной стороне.

От ее взгляда по спине продрал мороз, а потом я ощутил уже знакомое прикосновение к разуму — точно перышком провели. Одаренная? Какой у нее дар? Просто мысли читает или умеет внушать? И главное — зачем она здесь? Сотрудник БР проник в ряды КГБ, чтобы вывести их на чистую воду?

Впустить или сопротивляться?