Глава 11 · Разведчик или сдается сразу, или не сдается вовсе

Мы продолжали смотреть друг на друга, и пока я решал, что делать, она шумно выдохнула, вытерла испарину со лба, резко села, откинувшись на спинку стула, и криво ухмыльнулась, потянулась ко второй сигарете. Вычислила меня? Похоже на то, и теперь она не знала, что делать и как вести диалог.

— Ты все понял, да? — с некой горечью уронила Юля, в ее планы явно не входило быть рассекреченной.

— Что понял?

— Вот только не надо под дурачка косить. Со мной это бесполезно. Я сразу чую дар.

— Что? — продолжил я ломать комедию, хотя все больше убеждался, что да, бессмысленно.

Она играет роль обычного человека, чтобы, вероятно, влиться в ряды КГБ и найти крысу, я играю ту же роль, но по другой причине, и мы попали в один и тот…

— В один и тот же капкан, — продолжила она мою мысль, жадно затянулась. — Вот, значит, как, Александр. Теперь ясно, почему допрос проходил в присутствии Фарба. Но он старой формации, потому ничего и не понял.

Бросило в жар, сердце затарабанило от понимания — вот он, свет в конце тоннеля! И зовут этот свет Юлия Брайшиц. Она здесь, чтобы распутать это дело.

— Но почему ты скрываешься? — наконец спросила она. — И почему… Впрочем, ясно. Энцефалограмма не фиксирует изменения, если дар только начал проявляться. Ты строишь спортивную карьеру, соответственно, тебе нельзя светиться. Так?

О себе я молчал. Скрываюсь, потому что хрен знает, где искать самородков, кто это такие и чем мне это грозит. Завербуют, и придется рисковать, работать на сомнительные ведомства, а я не хочу.

— Мало кто хочет, — прошептала Юля. — Нас нельзя заставить, можно только уговорить. Мне нравится делать правильно. — Она снова отвернулась к вентиляции и выпустила дым. — Когда ты видишь вокруг несправедливость, хочется это изменить, но, как ты говорил, «желаю, чтобы хватило полномочий». Так вот у меня их хватает. Только сейчас никто не должен знать обо мне. Я не могу использовать полномочия, потому что тогда раскроюсь, а раскрываться рано, я не нашла ни одной зацепки.

— С твоим талантом это будет несложно. Если, конечно, в ведомстве есть те самые зацепки. Что делать будем, Юля? — я сплел пальцы. — Меня уже утомила эта обстановка, я скоро по фене ботать начну, мне нужно выбираться отсюда.

— У тебя есть адвокат? — вскинула белесую бровь она. — Вот пусть работает, меняет меру пресечения. Я в этом не помощник. Я вообще новый человек в ведомстве, девочка на побегушках, которую никто серьезно не воспринимает, и мне надо, чтобы они и дальше так думали.

— Значит, не поможешь?

— А как? Я ж никто и зовут меня никак. Топить не буду, буду наблюдать, кто забегает, когда начнется суд об изменении меры пресечения. На судью я уж точно повлиять не смогу. И ни на кого не смогу, пока не узнаю все, что мне нужно.

— А внушить судье? — закинул удочку я.

— Это вне моих сил, увы.

Врет? Или телепатам суггестия недоступна? Юля потарабанила пальцами по столешнице, помотала головой.

— Какой неожиданный поворот, однако.

— Я очень надеюсь, что ты не станешь обо мне докладывать, куда следует.

Она шумно выдохнула. Наверное, думала, что со мной делать.

— Не стану. Но просто знай, что, если дар не развивать, он или затухнет навсегда, или убьет тебя. Придется выбирать: или учиться, или быть простым человеком и, возможно, умереть.

— Сколько альтернатив! — нарочито радостно воскликнул я. — И сколько я смогу быть… в таком состоянии? С недоразвитым даром?

— Все индивидуально. Я года полтора думала, что я — экстрасенс, нас таких тогда были единицы, я — семерка. Нас, первых, до сих пор по этим цифрам зовут. Ладно, об этом потом. Я все поняла. Как и предполагала, ты ни при чем, если и хотели тебя использовать, то втемную. Плохо, что Вавилов перед тем, как умереть, упомянул тебя в своем списке. Надеюсь, адвокат найдет нужные аргументы, и тебя выпустят под подписку о невыезде. Но не факт. — Юля сосредоточилась на мне. — Давай все-таки немного поработаем. Думай о том, что было на допросе, как вели себя Быков и Фарб, попытайся вспомнить мельчайшие детали.

Отпираться дальше было бессмысленно, и я впустил Юлю в свой разум, думая о событиях месячной давности. Длилась мысленная «беседа» минут пять и закончилась репликой Юли:

— Ясно. Как же бесит такой подход! — меня обдало жаром ее злости. — Не хочешь работать — вали на хрен! Если ремесленник или рабочий работает спустя рукава, получается брак. Здесь же судьбы ломаются и люди гибнут. Когда все закончится, полетят головы, это я обещаю.

— Сколько нас таких? — не удержал любопытства я.

— Четыреста восемьдесят семь. Ты четыреста восемьдесят восьмой, красивое число.

— Не надо меня пока считать, — попросил я.

— Договорились, — кивнула Юля. — Как и давай договоримся забыть этот разговор. Я — следователь, ты — подследственный. Общаемся на вы, ты держишься настороженно, требуешь адвоката.

— Конечно. Но напоследок — что ты думаешь о моем деле? Есть шанс, что ходатайство одобрят и меня выпустят? Мне нужно играть, без меня команда продует.

— Пятьдесят на пятьдесят. Причем я и в результатах собственного расследованиях не уверена. Точнее не уверена, что предатели в рядах КГБ, ведь мое задание — именно их проверить на предмет причастности к этому делу. Расследованием самого дела другие люди занимаются, не факт, что потом меня подключат.

— Так слушай, — воспрянул я, спохватился и понизил голос: — Вавилов-то… Ты ж можешь доказать, что он давал показания под пытками?

Она качнула головой.

— Увы, это не так. По воспоминаниям Быкова, все выглядело, будто он добровольно сознался. Никто его не бил и не пытал. Быков чуть надавил, и он принялся торговаться: я вам — явки и пароли, вы — не трогаете мою семью.

А вот теперь захотелось садануть кулаком о стену.

— Но что, если ему эту программу подсадил в мозг кто-то их ваших… из наших? Кто такое мог сделать и встречался с Вавиловым? Вомбат… То есть Фарб?

Юля запрокинула голову и расхохоталась. Закрыла рот ладонью и перешла на шепот.

— Вомбат! А-ха-ха, точно! Но нет, он так не умеет.

Мне было не смешно.

— Значит, нужно выяснить, кто из суггесторов встречался с Вавиловым.

— Интересная мысль. Ты прав, я поработаю над этим. Его признание, да, крайне подозрительно — сам ведь Вавилов столько лет прослужил в органах. Теперь ты представляешь, насколько запутано дело, и как сложно найти концы? Давай, Саша, закрывать скользкую тему. Не дай бог нас подслушают.

Она подвинула мне протокол допроса, где я якобы отказывался говорить без адвоката. Получив мою подпись, положила документ в папку.

Наклонившись через стол, я прошептал:

— Если можно загрузить в голову такую программу, реально ли заставить сердце остановиться? Ядов, как я понял, в организме Вавилова не обнаружено?

— Реально, — кивнула Юля, враз посерьезнев и задумавшись.

— Что показало вскрытие?

— Некупируемый приступ тахикардии. Говоря просто: сердце начало биться часто-пречасто и остановилось.

— А ты сама понимаешь, как рискуешь? Мы ведь не бессмертны и не можем останавливать пулю взглядом. И если к убийству Шуйского причастен кто-то одаренный… — Я взял паузу. — Ведь возможна утечка информации, и тогда…

— Вряд ли я рискую. Я ж не буду проявлять рьяное рвение, а о нашей с тобой договоренности никто ничего не узнает, — прошептала Юля без особой уверенности, подошла к двери, послушала, никого ли нет с той стороны.

А мне вспомнились слова Кардинала, и я повторил их:

— На западе же ведь можно владеть хоть заводом, хоть яхтой, хоть самолетом, и не скрывать этого. А здесь ты вроде как область держишь, а нужно соблюдать приличия, вот одаренные туда, на запад, носы и повернули. Может же быть так?

— Вряд ли. Они не враги себе, — ответила Юля, и опять без уверенности. — Они полностью зависят от Павла Сергеевича… Горского.

— Даже если у тебя есть все, всегда будет хотеться большего, — прошептал я одними губами. — Одаренные ведь не святые.

— Ты прав. Такой вариант тоже надо рассмотреть. Спасибо.

— Последний вопрос. Нужно узнать, что стало с Тирликасом Львом Витаутовичем, сотрудником БР, моим тренером и директором нашей команды. Сможешь?

— Не обещаю. Сейчас мне запрещено контактировать с коллегами. Но если представится возможность, постараюсь.

Девушка протянула руку, я пожал ее, сожалея, что ничем не могу помочь. Вот если бы Кардинал предоставил что-то действительно интересное, и совместить информацию с возможностями Юли…

— Держи меня в курсе, — попросил я, глядя, как она защелкивает наручники.

— Постараюсь. Бегать к тебе на свидания я не смогу, а при адвокате много не наговоришь.

Она вызвала дежурного, дождалась его и, сделав суровый вид, обратилась ко мне:

— Мне очень жаль, Александр, что нам так и не удалось найти взаимопонимание.

Развернувшись, она зашагала к выходу — очень хрупкая на вид. Такая же хрупкая, как моя судьба, которая теперь полностью зависит от нее.

Но почему-то облегчения от того, что у меня появился союзник, не было, появились необъяснимая тревога и ощущение, что жизнь висит на волоске. Наверное, дело в том, что я теперь знаю, что при желании можно достать любую информацию. И если вычислят, что Юля — на самом деле Семерка, ей грозит смертельная опасность, которую девушка явно недооценивает. И чем больше дело затянется, тем выше вероятность, что ее раскроют.

Как только меня привели в камеру, Кардинал сделал приглашающий жест. Я наклонился, и он прошептал:

— Кто приходил?

— Новый следователь. Это женщина. Даже скорее девушка, — ответил я. — Но без адвоката ничего говорить не стал — мало ли.

— Правильно, — кивнул он.

— И еще мне кое-что нужно.

Я написал на клочке бумаги: «Г. О. Фарб. Дороничев. Тирликас. Способности. Связи с другими одаренными и влиятельными людьми». Кардинал прочел, кивнул, сунул записку в рот и принялся ее жевать.

Следующая встреча с Юлией Вадимовной Брайшиц состоялась через три дня, в четверг, в более официальной обстановке: в ее кабинете под неусыпным контролем адвоката. Кагановский бился за меня, как орел за добычу, Юля, конечно, читала его мысли. Мои, когда я думал, вот бы уметь так же — тоже, улыбалась одними глазами и едва заметно качала головой: не надо, мол, ничего хорошего. Допрос длился два часа, я отвечал на тысячу вопросов — и тех, что ранее задавал Быков, и на первый взгляд бессмысленных: «Знаете ли вы, что Елизавета подписана на страницы неблагонадежных лиц в Комсети?»

Держалась она жестко, осаживала Кагановского, когда он проявлял излишнее рвение, выслушивала и записывала мои претензии к предыдущему следователю. Не Юлия — Семерка как есть.

Когда все закончилось, довольный Кагановский поблагодарил ее за профессионализм, а мне сказал, что с таким следователем наши дела сдвинутся с мертвой точки.

И они сдвинулись.

Наверное, Семерка и сама могла изменить меру пресечения, но делать этого не стала, чтобы не выдать личную заинтересованность, и заседание суда назначили на тринадцатое февраля.

Потом дела опять сдвинулись, причем в прямом смысле слова: слушание перенесли на двадцать девятое февраля. Повезло так повезло: эта дата случается раз в четыре года.

Затем снова сдвинулись — аж на одиннадцатое марта. Складывалось впечатление, что кто-то специально тянет кота за хвост.

К этому времени «Титан» вернулся со сборов, ко мне на свидание пришли Димидко и Мика. Сан Саныч рассказал, как следователь побеседовала с каждым членом команды, и остался очень доволен Семеркой, выдал на меня полное досье и аж прыгал от счастья, уверенный, что теперь меня точно выпустят. У меня такой уверенности не было, ведь если все стоит на месте, значит, Семерка ничего не раскопала, в КГБ сидят не вредители, а просто ленивые задницы. Со мной на контакт она не выходила, чтобы ни у кого не возникало вопросов, а на допросах все время был Кагановский.

— У нас первый матч шестого апреля, с «Таврией» в Симферополе, — потирая руки, говорил Погосян. — В гостях. Как раз ты успеешь прийти в форму. Хотя ты говоришь, тут есть спортзал…

— Если меня посадят под домашний арест, то я и дома играть не смогу, — не стал его обнадеживать я. — Под подпиской о невыезде не смогу играть в гостях.

На самом деле я отлично понимал, что Семерка не будет меня вытаскивать, подключая возможности агента БР под прикрытием, она не для этого приехала. Она ищет новых подозреваемых и будет делать, что должно, даже если узнает об угрожающей мне смертельной опасности.

— Мы добьемся разрешения, — не унимался Димидко, — должна быть какая-то лазейка. Противник пипец серьезный, зверь просто! Мы смотрели, как «Таврия» играет — монстры! Тавры!

— По сравнению со Второй лигой у вас все противники теперь пипец серьезные, — сказал я и повторил то, что уже говорил раньше: — Натаскивайте Васенцова, спуску ему не давайте. Кстати, новенький как?

— На том же уровне, что Васенцов, — ответил Димидко без энтузиазма. — Короче, без тебя, Саня, никак. Так что только попробуй мне тут еще остаться!

Саныч хотел отдать все, что имеет, лишь бы вернуть меня. Он и отдал почти все адвокату, парни тоже, наверное, скинулись, и вот сейчас за них было обиднее, чем за себя.

— Зато Погосян у нас с левой забивать научился! — вспомнил о хорошем Димидко.

— Да, — заулыбался Мика, — я уже не одноногий!

— Полутораногий пока, — не дал ему расслабиться Саныч.

Проговорили мы часа два. Такие встречи давали мне силы держаться.

За день до суда пришла Лиза, и, хотя Кагановский настаивал на том, чтобы мне предоставили с ней трехдневное свидание, никто этого не разрешил, и мы снова разговаривали через стекло, а в голове крутилась песня, которая немного не в тему: «Две стороны стекла: дождь и ладонь».

— Я хочу прийти в суд, — сказала Лиза, гладя пальцами стекло, куда я уперся рукой.

— Будет закрытое заседание, тебя не пустят, — попытался ее отговорить я.

— Я все равно приду завтра в три дня и буду сидеть возле здания, ждать. Я ж с ума сойду от бездействия! А так… хоть что-то сделаю, хоть как-то. Чтобы, когда ты выйдешь, наконец с тобой обняться. Я уже не могу, скоро замяукаю, как мартовская кошка. Как оно все по-скотски. — Она вздохнула. — Меня как из института выгнали, я на работу попыталась устроиться, так не берут даже продавщицей! Даже официанткой. Вот за что со мной так? Я-то что сделала?

— Потерпи, пройдет время, дело забудется, и снова поступишь. Ну, или восстановишься.

— А сейчас что делать? — вскинулась она. — Мыть полы? Поливать клумбы? Обрезать кусты? — в ее глазах блеснули слезы. — Ты не перестанешь меня любить… такую? С клеймом…

— Господи, Лиза, что ты такое говоришь, ты ведь все та же моя девочка, ничего не изменилось. Плевать на предрассудки! Я, вон, вообще за решеткой, ты же от меня не отвернулась.

— Тебя оправдают, а дед… Деда не оправдают, он не сможет себя защитить. Мама говорит, надо уезжать подальше и затеряться, здесь мы все время на виду были, все нас знают, злорадствуют. Столько сплетен, столько яда!

— Не отпущу, — улыбнулся я.

Это она еще не знает, что ее дед оговорил меня даже не под пытками — просто так. Есть вероятность, что он был под ментальным контролем, и дело это чертовски усложняет. Все-таки показания основного подозреваемого будут учитываться, а опровергнуть их вряд ли кто-то сможет.

Когда мы с Лизой расстались, на душе было муторно. Я возвращался в камеру и думал о том, кто же мог сотворить такое с Вавиловым. Первая мысль была — Фарб-Вомбат, но Семерка уверяла, что он не суггестор и не умеет навязывать свою волю. И если работают одаренные, то, выходит, Кардинал прав, и грядет время смуты, когда всем станет не до футбола. Но как хотя бы навести Семерку на эту мысль, чтобы она не выглядела бредом параноика? За что зацепиться?

Кардинал еще наобещал кучу всего, а раскопал с гулькин нос. «Рано или поздно». Похоже, в моем случае информация появится, когда будет поздно.

В камере я сразу же подошел к нему и уставился требовательно. Он понял, чего я хочу, сунул в рот последнюю сигарету из пачки, разорвал ее и написал на клочке плотной белой бумаги: «Много фамилий. Кагановский все расскажет».

Встреча с Кагановским у меня назначена на завтра, на одиннадцать, а послезавтра — суд.

— Нарыл что-то интересное?

Он неопределенно повел плечами и отвернулся, лишь обронив:

— Много, очень много.

Я скрипнул зубами — до завтра ждать! — разорвал записку на мельчайшие фрагменты и спустил в туалет.