Глава 12 · Всем встать, суд идет!

Еще вчера я думал, что познал дзен, и мне пофиг на все — и на решение суда, и на судьбу футбольной команды, и на червей, подтачивающих тело Советского Союза изнутри. Сегодня подтвердилось, что для любого индивидуума, в том числе меня, прыщ на собственном носу важнее тысячи землетрясений а Африке.

Мысль о том, что же там нарыл Кардинал, подняла меня раньше побудки, и я минут десять перебирал варианты под забористый храп сокамерников.

Потом я вместе со всеми без аппетита поел. Прочел газеты Кардинала, где ни слова не было ни о деле Шуйского, ни о «Титане». В Союзе все спокойно: спутники бороздят космические просторы, сходят с верфей атомные ледоколы, увеличиваются надои молока, осваивается целина и сеется пшеница, товарищ Горский встречается с лидерами африканских стран. Никто не заметил, что Нерушимого затянула в жернова системы. Незаменимых людей не бывает. Вчера ты герой и любимец толпы, а сегодня — сиделец без имени и без судьбы.

Горский, насколько я знаю, суггестор, но он в деле Шуйского точно не замешан.

Дожидаясь Кагановского, я чуть не поседел. Адвокат же выглядет по обыкновению спокойно, и его уверенность немного передалась мне. Положив на стол папку с моим личным делом, он сказал:

— С чего начнем? С перспектив…

— С информации, — прервал его я.

Он открыл пухлую папку, вытащил несколько листов, оформленных в виде списка. И не побоялся же пронести! Хотя, наверное, он тут уже примелькался, вначале все, что он проносил, изучали досконально, а теперь уже и не вникают. Наркоты, колюще-режущего нет — и хорошо.

На одном листе была схема контактов Золотько, того самого иноагента, которого ликвидировали в день смерти Шуйского: в середине — фамилия фигуранта, вокруг — его помощники, выше — те, кто с ними и самим Золотько взаимодействовали.

— За несколько дней до взрыва контактировал с Шуйским. С Золотько общались Вавилов и Дороничев. Да и много кто еще. Вот личные контакты с секретарями обкомов других областей и республик, вот контакты с начальниками заводов и разработок. Жирным шрифтом выделены те, с кем он связывался или общался более трех раз. Вот — взаимодействие с замами всяких больших людей. Обширнейший список.

Он отодвинул лист с контактами Золотько и достал другой такой же.

— Так, теперь берем Дороничева и его взаимодействия. Он ткнул в несколько фамилий. Видишь? Мало совпадений. Теперь — Вавилов и совпадения контактов его и Золотько, тут уже больше, но недостаточно для того, чтобы сказать: они заодно. А вот Шуйский и Золотько.

Среди контактов Шуйского бросилась в глаза выделенная фамилия — Ковальский, а также Топаз и некто Рудазов, причем к Рудазову тянулись стрелки от замов Шуйского.

— Кто эти люди? Ковальский…

— Врач. Дочь Шуйского некрасива, собой недовольна и полжизни проводит у пластических хирургов. Это для нее он нашел специалиста аж из Новосибирска. Рудазов — начальник авиамоторного завода. Настораживает, правда? Что их могло связывать? Но главное, что Золотько много общался со всеми нашими фигурантами, в том числе Шуйским. С ним, видишь, — больше всего, что логично: они оба занимают высокие должности в области.

Если бы я знал, кто все эти люди, наверняка нашел бы зацепку. Жаль, что у меня не криминальное мышление.

— Теперь устно о результатах экспертизы. Самолет, где летел Шуйский, разорвало в воздухе на большой высоте, над тайгой. Все жертвы были опознаны по фрагментам тел, в том числе Шуйский.

— То есть вариант, что его не было среди убитых, исключен?

— Служба охраны аэропорта лично проводила его в самолет, есть их показания. И диспетчеры подтвердили. А теперь — самое интересное: Глеб Олегович Фарб.

Жирным были выделены его самые частые контакты: Тирликас, Золотько, Шуйский. Причем с Шуйским многократно встречались доверенные лица Вомбата, к ним тянется целая паутина взаимодействий. Это неудивительно, оба большие люди, в одной области работают.

Семерка наверняка бы разглядела тут что-то интересное, или… меня осенило: к убийству причастен Вомбат? Вон как его везде много. Так он не суггестор и не мог бы зазомбировать Вавилова. Вомбат и кто-то еще? Или Вавилова никто не зомбировал?

— Что там по способностям одаренных? — напомнил я.

— В работе, но сразу скажу, что информация труднодоступна, — отчитался Кагановский.

Все это должна увидеть Семерка, вот только как устроить, чтобы Кагановский не просек, что мы заодно? Попросить его передать бумаги — не вариант, не настолько я ему доверяю, подставлю агента под прикрытием.

Я запомню! Запомню, а потом все перерисую. Место, где я буду переносить информацию на бумагу, пусть ищет Семерка. В конце концов, общее дело делаем. Завтра на суде я покажу ей телепатически, что у меня есть. Я подвинул к себе листки бумаги и сказал спасибо фотографической памяти, посмотрел на них подольше, вернул адвокату.

— Теперь — к частностям, — продолжил он. — Точнее к завтрашнему суду. Шансы у нас пятьдесят на пятьдесят. Но даже если ничего не получится, расстраиваться не стоит, ведь это всего лишь мера пресечения. Зато есть основания признать тебя невиновным по шестьдесят шестой и — седьмой статьям. Ну а в остальном все по плану. Говоришь на суде только то, что мы с тобой обсуждали в прошлый раз.

Он спрятал бумагу в папку, пожал мне руку.

— До встречи в суде!

* * *

Раньше, когда имел свободу перемещения, я и представить не мог, как важно менять картинку, и потому поездка в автозаке каждый раз превращалась в настоящий вояж. Во время прошлой транспортировки я вообще один ехал, в этот — с матерым сидельцем в летах, который тоже претендовал на крошечное зарешеченное окошко, но узнал во мне Нерушимого и остался сидеть, а я жадно смотрел на проезжающие автомобили, в марках которых начал разбираться, на одетые снегом ели, на домики, выстроившиеся вдоль дороги, потом — на многоэтажки и прохожих, таких ярких и разнообразных. На огромную рекламную вывеску кофейни «Черный кофе», сигнализирующую, что почти приехали к зданию МВД.

До вчерашнего дня главная цель была — выйти на волю, но сейчас она немного подвинулась, и на первый план выступила другая — передать важную информацию Семерке так, чтобы никто ничего не заподозрил. Ведь от этого зависит не просто мера пресечения, но и моя дальнейшая судьба.

В суде я еще не был, потому понял, что мы на месте, только когда автозак остановился. Когда меня вывели, огляделся, помня, что Лиза обещала прийти, но на пятачок перед зданием суда заполонили озлобленные пенсионеры, и я увидел ее за спинами только на пороге, мы встретились взглядами, и дверь за моей спиной захлопнулась. Нас с соседом развели по разным помещениям. Прождал я минут десять, естественно, не находя себе места. И вот наконец щелкнул замок, и вспомнилось: «Луч зари к стене приник, я слышу звон ключей, вот и все, палач мой здесь…». Привет, Микроб!

Вооруженный милиционер привел меня в клетку, снял наручники и запер. Я оглядел зал суда. Места судьи и народных заседателей пустовали. За дальним столиком сидел утомленный жизнью немолодой мужчина, видимо, представитель обвинения. Рядом с моей клеткой восседал адвокат Кагановский, рядом лежала знакомая папка.

Зал пустовал — заседание было закрытым. Свидетели, если они есть, ожидали в коридоре. У выхода бдел страж порядка с дубинкой. Напротив судейских мест на стене висела огромная плазма. Суетилась на своем месте секретарь, настраивая микрофон. Мне думалось, будет имитация судебного процесса, а тут, вон, настоящее слушание.

Ровно в условленный час пришли судья и заседатели, судья, молодой холеный мужчина лет тридцати пяти — все встали, в том числе я. Судья поприветствовал собравшихся безэмоциональным голосом. Потом он зачитал статью, по которой меня обвиняют, и причину слушания — изменение меры пресечения с заключения под стражу на подписку о невыезде. Затем пришла пора идентификации личности подозреваемого, то есть моей.

Я поднялся, представился, назвал адрес, где прописан, и место работы. Поискал взглядом Семерку, не нашел. Неужели она не придет?

Затем представили присутствующих, спросили, имеются ли отводы к составу суда, и началось. Мне зачитали права и обязанности, и прокурор, Баринцев Евгений Борисович, немолодой мужчина с поплывшим лицом, напоминающим лунную поверхность, завел рассказ, какой я плохой.

— Двадцать девятого декабря прошлого года ориентировочно в четырнадцать десять произошел взрыв на спецборте…

Говорил он монотонно, через силу, будто бы зачитывал газетную статью, причем долго и нудно. Его голос убаюкивал, и не только меня — секретарь, молоденькая девочка, статью похожая на балерину, с трудом сдержала зевок. Бубнил прокурор минут семь, Кагановский не перебивал, когда мог, давал ему выбубниться — авось запал израсходует и не станет наседать. Впрочем, работал прокурор и так без огонька, хуже было бы, если бы на его месте был кто-то молодой и активный.

И лишь спустя время он посмотрел на меня и продолжил:

— Доказано, что Александр Нерушимый имел тесные контакты с главными подозреваемыми, состоял с ними в сговоре и выполнял поручения. На момент совершения преступления не имеет алиби…

— Возражаю, — поднялся Кагановский, — преступление совершено в Якутской области, мой подзащитный не мог бы там находиться физически.

— Протест принят. Продолжайте.

Прокурор посмотрел на Кагановского неодобрительно, намерения его считать не получилось — слишком далеко стоял. Наверное, эти двое давно знакомы, в судах устраивают показательные бои, потом пьют в кулуарах.

— В качестве доказательства позвольте продемонстрировать телефон марки «Енисей-22», полученный подозреваемым в дар от главного фигуранта по делу, Вавилова. Известно, что данная модель разрабатывалась специально для внутреннего пользования сотрудников силовых ведомств ввиду того, что имеет функцию создания шифрованного канала.

— Позвольте вопрос, ваша честь! — вклинился Кагановский, дождался разрешения и продолжил: — Евгений Борисович, что вам известно о контактах Нерушимого с Вавиловым до этого инцидента?

Подумав немного, прокурор крякнул и сказал:

— Более ранние контакты не обнаружены.

— То есть Вавилов подарил телефон, кстати, за вполне понятные заслуги, рассчитывая, что Нерушимый будет на него работать? Да еще и сделал это публично. Вам не кажется это странным?

— Если контакты не обнаружены, это не значит, что их нет. Ведется следствие. — Прокурор положил судьям на стол мой телефон в прозрачном пакете как вещественное доказательство.

— Позвольте вопрос, ваша честь! Найдены ли в этом… вещественном доказательстве компрометирующие контакты?

— Еще раз подчеркиваю: модель телефона предполагает создание шифрованного канала, — напомнил прокурор. — Все сведения исчезают, восстановить их не представляется возможным.

Будь я судьей, мне обвинения показались бы притянутыми за уши, но прокурор — это спасатель наоборот, функция которого — топить всех без разбора, и тут уже неважно, болеет он за «Титан» или нет.

Вскоре пригласили первого свидетеля по делу — Быкова. Кагановский спросил, почему его отстранили от моего дела, тот честно рассказал предысторию с изгнанием брата из «Титана» и уверил, что личной заинтересованности не имел и зла на меня не держит. Следователь положил на стол судей протокол допроса Вавилова, где он меня оговаривает, сказал, что имеются понятые, а также аудио и видеозапись, которые тоже прилагаются.

Кагановский настаивал на том, что допрос проходил под давлением, и меня оклеветали. Прокурор предложил посмотреть видео, я обернулся к плазме на стене, где появилось изображение Вавилова — грузного, уставшего, с потухшим взором и оплывшим лицом, с которого будто бы ластиком стерли все эмоции.

Бесцветным голосом генерал рассказывал о связи с Золотько, об обещании того заплатить круглую сумму за организацию покушения на Шуйского. Причем генерал подробно расписал, что за взрывчатка, как и куда устанавливалась, кто этим занимался. Потом он принялся перечислять имена причастных.

— Александр Нерушимый был осведомлен о предстоящем… мероприятии, находился в резерве. Он был привлечен на случай, если понадобится силовая поддержка.

Я аж вскочил. Что?! Сука старая! Зачем?! Я силился заглянуть ему в глаза, чтобы понять, что им двигало, но генерал в камеру не смотрел и совершенно не походил на замордованного кэгэбэшниками.

Мой адвокат продолжал настаивать на том, что предоставленных улик недостаточно, чтобы заподозрить меня в госизмене, а ничем не подтвержденные слова — не более чем слова. Судья и заседатели слушали его, не останавливали, что вселяло надежду.

А еще вселяло надежду, что «терроризм» мне пришить не получится, только госизмену, да и то относительно бездоказательно.

Потом наконец вошла Семерка, посмотрела на меня. Я приложил палец к виску, помассировал его и мысленно крикнул: «Читай. Есть информация».

Сегодня Семерка была в черном брючном костюме и при галстуке, и выглядела на как мальчик-девочка, а дамой лет тридцати пяти. Меня она демонстративно игнорировала, потому не сразу поняла, чего я от нее хочу. Она рассказала, что изучила мои контакты накануне преступления и не нашла никаких порочащих связей. Снова глянула на меня — я приложил ладонь ко лбу, и она сообразила наконец, коснулась моего сознания, и я выгрузил из памяти то, что мне показал Кагановский.

Глаза Семерки округлились, она зависла и не сразу ответила на заковыристый вопрос прокурора. Причем ответила нейтрально, не в мою пользу, но и не в пользу обвинения.

После нее выступили понятые, которые присутствовали на допросе Вавилова. Кагановский спросил, были ли они на допросе полностью и могут ли гарантировать, что на Вавилова не оказывалось давление, один ответил утвердительно, второй, тощий молодой парень, засомневался.

Я не слушал их, открыл разум для Семерки, которая, закончив выступления, остановилась возле охранника и жадно впитывала информацию. Все получилось. Осталось нам встретиться тет-а-тет, а дальше пусть работает. Надеюсь, она найдет то, что поможет ей сдвинуться с мертвой точки.

Под конец встал прокурор, попросил судью не менять меру пресечения во избежание нежелательных контактов подозреваемого и уничтожения следов преступления. Затем слово взял Кагановский, толкнул речь о том, что я — социально значимый индивид, со всех сторон положительный, звезда футбола и любимец болельщиков, и меня нужно отпустить, ведь в подозрительных контактах уличен не был, а все прочее — наговор.

Наконец мне предоставили последнее слово. Речь я сочинил уже давно и мысленно много раз декламировал перед воображаемой публикой:

— Спасибо, ваша честь. Я настаиваю на собственной невиновности. Я прибыл в Михайловскую область из детдома, чтобы играть в футбол. Я жил и горел футболом, мало того, я люблю свою страну и горжусь ею, и мечтал бы защищать честь Советского Союза на чемпионате мира по футболу. — Я говорил, обращаясь к каждому, сеял сомнения в головы недоброжелателей. — Мне совершенно незачем помогать террористам, мало того, если бы узнал об их планах, то непременно пресек бы преступную деятельность — даже ценой собственной жизни. Мне непонятно, почему генерал Вавилов меня оговорил, ведь мы с ним виделись всего несколько раз, и то это были публичные встречи. Задумайтесь о том, что тюремное заключение, да и просто судимость ломает жизнь человека. Представьте хоть на минуту, что вы пытаетесь осудить невиновного. Спасибо за внимание.

Кагановский одобрительно мне кивнул, Семерка сделала вид, что смотрит на секретаря, а сама изучала меня периферическим зрением. Подумав немного, уходить не стала, уселась на свободный стул — все-таки это дело и ее касается.

Судья и народные заседатели поднялись.

— Суд удаляется в совещательную комнату для вынесения решения по ходатайству, — объявил судья.

Ну вот и все. Еще немного и, возможно, я обнимусь с Лизой. Или автозак увезет меня мотать срок дальше.