Глава 22 · Теплое участие сильного богатого человека…

16 апреля 2024 г.

До начала матча оставалось два с половиной часа. Мы набились в тренерскую — напряженные и сосредоточенные. Даже Левашов с Гусаком не хохмили, и Колесо примолк. Все берегли силы для игры.

Вокруг стадиона стаей голодных волков шастали болелы со знаменами, выли и орали — поддерживали как могли. Ощущение было, что мы закрепились в ожидании интервентов, готовые залить их огнем из всех стволов, а болельщики — это наша авиация.

В последнее время Сан Саныч все больше внимания уделял тактике. Мол, тренироваться и бегать, как жеребцы, вы и сами сможете. Квадраты с вами и Древний поставит. А вот головой работать тоже надо уметь.

Обведя нас задумчивым взглядом, он сказал:

— «Кубань», как вы уже и сами знаете — команда очень непростая. Мы столько дней их игру разбирали. Почему?

Я собрался ответить, но меня опередил Жека:

— Она как бы зеркалит.

— Именно, — кивнул Димидко. — Вот поставим мы, как обычно раньше было, пять в защиту… То есть, три защитника и два края. А кубаноиды выстроятся так, что зажмут именно краёв, не позволяя им далеко отходить от своих ворот. И оттуда, с краёв, будут прорываться к нашей штрафной. А если поставим четверых, и трое в центре?

— Они, наоборот, сыграют, в оборону, — блеснул интеллектом теперь уже Погосян.

— Если у нас один нападающий — у них четыре защитника — больше и не надо, — продолжил Димидко. — И так — под любую нашу расстановку. Скажем, будет у нас, как я предполагаю, пять защитников, ромб в полузащите и один ярко выраженный нападающий. Что они сделают?

— Насытят середину поля? — попытался умничать Игнат.

— Тьфу! Вот что за люди пошли! Все и всё знают! А раз ты умный, вот и посидишь на скамейке. Выйдешь на усиление, если кто устанет. Понял?

И немного помолчал, строго смотря на Игната, а потом заговорил более жестко:

— И всем остальным: если можно, на поле — без самодеятельности. Вы установку тренера соблюдайте. Потому что тренер вам все разъяснил, разжевал, в рот положил… Глотайте! Центр они там насытят… Ну да. Центр поля будет все решать. Потому что их нападающих — они обычно в два центральных играют — прикроют трое наших защитников. А края, по идее, — вперед, на помощь полузащите и нападению.

Димидко наконец сдвинулся к доске и расставил магниты.

— И вот тут они цепью могут встать и выставить четырех в линию. А четверых вдвоем просто так не пройти. У нас же там всего двое, выходит, Левашов и Клыков. Один чуть сзади, подчищает, помогает защите и кидает мяч вперед. Один — опять один! — впереди под нападающим. И получается вот такая ямища, в которой пропадают наши двое полузащитников, перекрытые их четверкой. И от наших ворот до наших атакующих — дыра. Пустое место. Только дальние забросы, только простая и ясная игра. Так она и для них — ясная! Вопрос залу: что делать?

— Подыграть? — буркнул из угла Жека. — Ну, типа, отзеркалить тоже? И если мы знаем, как они играют…

— Мы знаем. А они знают, что мы знаем. И они, что интересно, знают, что мы знаем, что они знают, что мы знаем… В общем, коса на камень. Легкой игры не будет. И есть у меня ощущение, что все решит личная техническая подготовка. Не перепас в центре поля — они не дадут тики-таку гонять, в центре их игроков будет больше — а в наглую, один-в-один, в обводку…. Ну, раз потеряем мяч, два, три… А один-то раз должно получиться! И главное, они сегодня тоже готовятся, рассуждают о тактике… А мы такие — бац! И мимо тактических построений. Вот Левашов вроде похитрее, пообводчивее будет. Он и выйдет.

Сан Саныч снова смолк, с хитрым прищуром всех осмотрел, я начал догадываться, что он задумал, и вскоре получил подтверждение.

— Они, увидев наше стандартное и привычное построение, выставят своё четыре-четыре-два. И будут ждать длинных забросов на нашего Рябова, который хоть и лось здоровый, но четверых не обыграет. А мы забрасывать не будем. Мы эту четверку в центре обойдем по краю. Край защиты и правый полузащитник, Бурак и Левашов, — против их крайка.

— Круто! — Микроб аж подпрыгнул.

По нашим сомнениям, по напряжению побежали трещины. Раз — и вот появляется уверенность, хлопает каждого по спине, подбадривает.

— Вот и преимущество, потому что вдвоем. Клыков и Хотеев — опять нас двое против одного. То есть можно прорваться почти на угол штрафной. А дальше как? Дальше — на технику. Тут вас будет двое-трое против четверых. И конечно, правильнее бы — в стеночку и в забегания. Но они этого ждут. А вот бразильской такой наглости — не ждут. И если крайний полузащитник сместится ближе к середине и попрёт один на двоих защитников, — он подвинул магнит. — Нагло попрёт! Уверенно! Когда мы — один раз так, второй раз, третий — они уже в ритм попадут и привычно будут вдвоем на одного смещаться. И вот тут уже надо по игре смотреть, по полю и по себе лично. Поняли? Только на этом этапе можно заниматься самодеятельностью и выбирать: сместиться в центр и ударить издали или катнуть меж двух, чтобы подхватил наш центрфорвард.

Тренер мелом рисовал стрелы, предлагал варианты и решения. Но понятно было — легкой игры не будет. Хотя за ничью с «Кубанью», думаю, он бы ругать не стал. Игра сложная, команда крепкая и «противная». Упрутся, а потом выстрелят…

— Подвожу итог: на краях у нас всегда должно быть двое против одного. Всегда! Мы теряем центр как будто. Но у нас сзади три центральных защитника и чуть впереди перед ними — Лабич, как волнорез. Справимся! Еще же и вратарь, который половина команды! Кстати о вратаре. — Сан Саныч посмотрел на меня. — Мяч поймал — и куда его?

— В середину поля на край! — озвучил я то, что казалось очевидным.

— Правильно! Играем краями. Мяч получил, и не по центру его кидаешь, а наискосок, на край. А там, повторяю, два на одного.

Тут в дверь коротко постучали.

— Кого там черти принесли, — проворчал Димидко и крикнул: — Да!

В тренерскую вошли двое коротко стриженных мужчин одинакового роста, в одинаковых темно-серых пиджаках и брюках, только у одного белая рубашка, у другого — синяя. Места в помещении практически не было, и они остались у входа.

Тот, что в синей рубашке, сунул руку в нагрудный карман и выудил ксиву. Второй проговорил:

— Здравствуйте. Комитет государственной безопасности. Нам нужен Александр Нерушимый.

Оба уставились на меня. Получи, фашист, гранату!

Нахлынула злость. Почему не вчера, не завтра, не сегодня утром, а именно сейчас, в такой ответственный момент?!

— По какому вопросу? — стараясь сохранить самообладание, проговорил я, мысленно желая, чтобы земля разверзлась у них под ногами, и они провалились в ад.

Белая рубашка обвел взглядом собравшихся и сказал:

— Безотлагательный вопрос по делу, по которому вы проходите свидетелем. Мы по личному распоряжению генерала Ахметзянова.

— Молодые люди, — раздраженно заговорил Димидко, хотя гости были одного с ним возраста, — такие дела решаются заранее и по согласованию. У нас важная игра…

Синяя рубашка вынул из папки какой-то документ, потряс им перед собой.

— Вот постановление суда. Вот повестка. Александру Нерушимому надлежит немедленно явиться на беседу.

Чертово чрезвычайное положение! Если бы не оно, хрена с два они так руки бы мне выкручивали. Но я все-таки попробовал отвертеться:

— Если у свидетеля уважительная причина и если он не предупрежден заранее, то имеет право не являться…

Белая рубашка сказал как по писаному:

— В связи со сложившейся ситуацией вы не обязаны являться, только если что-то угрожает вашим жизни и здоровью. Вы не выглядите тяжело больным. Пройдемте.

— Это беспредел! — воскликнул Микроб, поднимаясь.

Клыков положил ему руку на плечо и вернул на место, а потом что-то зашептал в ухо.

Итак, что делать? Если отказаться ехать, эти двое заломают меня и увезут. А если я себя заломать не позволю, так приедет наряд и упакует — за сопротивление при задержании.

Теперь встал Погосян и возмутился:

— У нас важный матч! Миллионы людей его будут смотреть! — Он обратился к нашим: — Мужики, не отдадим Нерушимого!

Микроб скинул руку Клыка и тоже поднялся. Встали Левашов, Лабич, Бурак, Гусак.

— Пацаны, не дурите! — сказал я, поднимаясь, и направился к выходу.

Вспомнились слова Горского, что во время чрезвычайного положения забастовки запрещены, а себя я утешил, что если допрос пройдет быстро, как в прошлый раз, то я успею на матч. Ну, на второй тайм так точно.

Воцарилось молчание. Каждый хотел прикончить незваных гостей, особенно — я. Проскользнула мысль, что это может быть подстава, я сосредоточился на белой рубашке и считал его желание — поскорее отсюда убраться, доставить меня генералу и заняться своим делами. А вот второго прослушать не удалось, я уловил тот самый белый шум, присущий одаренным.

Значит, генерал скорее не кэгэбэшник, а бээровец. Внутреннее расследование? Нужно будет в очередной раз свидетельствовать против Фарба?

На улице мои телохранители наблюдали за нами издали. Видимо, у них все согласовано с этими гостями. Мы уселись в черную «чайку» с тонированными стеклами: пиджаки спереди, я сзади.

— Спасибо за понимание, — сказал бээровец в синей рубашке. — Приносим извинение за неудобство.

Судя по тому, что моего разума одаренный не касался, он был силовиком, а не псиоником.

Машина развернулась и покатила не привычным маршрутом в МВД, а в другую сторону, от центра. Вот теперь я заподозрил неладное, потянулся к дверце, подергал ее — заблокирована. Выругался про себя. Итак, что делать?..

Додумать я не успел: синяя рубашка обернулся и утешил:

— Не волнуйтесь. Мы едем в Москву. Товарищ Ахмедзянов не может позволить себе разъезжать по Союзу, чтобы беседовать со свидетелями.

От злости у меня сжалось все. Кулаки, челюсти, сердце затарабанило учащенно, мышцы напряглись. Но главное — начало разгораться солнце за грудиной. Я закрыл глаза и откинулся на спинку сиденья. Будь проклят этот генерал, его шестерки вместе с БР! Вот так помогать им!

Пока бурлили эмоции, я не думал о деталях, а когда злость схлынула, будто волна, остались другие мысли: мы мчим с запредельной скоростью с мигалками, и машины нас пропускают. Зачем, собственно, мчим? Такой уж я важный свидетель? Вроде все рассказал уже и, по идее, мне осталось только дать показания на открытых заседаниях по двум громким делам.

Зачем я понадобился аж целому генералу? Скоро узнаю. И заодно попытаюсь извлечь из этой встречи хоть какую-то пользу: попрошу свидания с Витаутовичем. Надеюсь, он все-таки жив и при памяти.

До МКАДа мы домчали за сорок минут, а дальше начали пробиваться сквозь пробку. Мои и без того вялые надежды успеть на матч таяли с каждой секундой. Сейчас, наверное, Димидко морально готовит Васенцова и парней. Изменит ли он тактику? И что сделать, чтобы им помочь?

Да ничего ты, Саня, не сделаешь, пока долбанный суд не закончится!

В центр, надо полагать, на Лубянку, мы ехали еще сорок минут. И вот наконец предо мной предстал бежевый резной кирпич здания, при одном взгляде на которое брала оторопь. Тут располагались те самые застенки КГБ, о которых столько писано. Здание напоминало тюрьму, которой оно некогда и было. Впитавшее боль, страх и отчаянье истязаемых заключенных, оно довлело гигантской могильной плитой.

Вот бывает же так: только посмотришь на строение — и все понятно. От него исходит мощная подавляющая аура, которая быстро приглаживает, изгоняет из головы мятежные мысли и будто нашептывает: «Оставь надежду, всяк сюда входящий».

Мимо дежурного меня повели к лифту — причем не как задержанного, а скорее как важного гостя, словно мои надсмотрщики на самом деле — телохраны.

После реконструкции здания и следа от прежних ужасов не осталось, камеры для задержанных тут если и были, то о них ничего не говорило. Обычное административное здание, высокие потолки, лепнина, дерево и мрамор. На лифте мы поднялись на третий этаж, прошли до середины коридора.

Синяя рубашка постучал в дверь безо всякой таблички.

— Товарищ Ахметзанов! Капитан Баринов.

— Входите, — ответили зычным басом, и мы втроем вошли в просторный кабинет, где за огромным лаковым столом на огромном кресле-троне сидел Ахметзянов.

Он никак не вписывался в образ генерала и скорее напоминал седого льва: массивный лоб, крупный нос, седая грива чуть ли не до плеч и бурые кустистые брови. Рядом пустовало компьютерное кресло, не вписывающееся в интерьер в стиле а-ля семидесятые — видимо, место секретаря.

Я сглотнул слюну и онемел, когда он одарил меня взглядом — как насекомое иголкой пригвоздил, а потом его карие в зеленую точку глаза потеплели.

— Меня зовут Олег Самирович. Присаживайтесь, Александр.

— Здравствуйте.

Я глянул на ввинченное в столешницу кольцо, на табурет, вмурованный в пол, и меня перекосило от еще свежих воспоминаний.

Генерал приподнял уголки губ, встал — да в нем два метра точно есть! Плечищи — во, руки — ковши экскаватора! — и вытащил секретарское кресло, катнул мне.

— Понимаю ваше замешательство, Александр. Держите, так должно быть комфортнее, все-таки вы мой гость, а не подозреваемый.

Он говорил вроде бы мягко, но в его словах читалась сила спящего вулкана. Генерал посмотрел на моих сопровождающих, изгоняя их взглядом.

— Спасибо, коллеги, можете быть свободны.

Голос у него был глубокий, мурлыкающий, богатый обертонами и добавлял сходство со львом.

Когда «коллеги» удалились, я расположился в кресле, инстинктивно глянул на наручные часы: до начала матча осталось тридцать минут.

— Александр, — проговорил Ахметзянов и взял паузу.

Я ощутил касание к своему разуму и подумал о том, что из-за него «Титан» может проиграть, причем второй матч подряд.

Скрывать то, что он телепат, генерал не стал.

— Прошу прощения, что оторвал от дела. Меня не проинформировали о том, что у вас настолько важная игра.

— Давайте перейдем к делу, — сказал я и подумал о том, что это ложь — все он отлично знает, просто делает, как ему удобно. — У вас, наверное, каждая минута на счету.

— От имени всего советского народа хочу выразить вам благодарность. Если бы не ваша решительность, заговор не удалось бы раскрыть так быстро, и пострадало бы много ни в чем не повинных людей.

Я от удивления вскинул бровь. Откуда он обо всем знает? Семерка меня слила?! Мы ж договорились, что все лавры достаются ей, а я тихонько себе играю и ни во что не вме…

Опять касание к разуму, и я прервал мысленный поток.

— О, понять, что вы применили дар при побеге, было несложно, — улыбнулся генерал, — если знать, где искать. В СИЗО везде камеры. Смотрим запись, сопоставляем с показаниями потерпевших сотрудников и получаем много странного. Телепатия? Суггестия?

Скрипнув зубами, я понял, что отпираться бессмысленно.

— Простой гипноз.

— Не буду спрашивать, откуда информация о готовящемся покушении на Юлию Брайшиц.

— Ничего сверхъестественного: помог человеку, он помог мне.

— Верю, — кивнул он и сплел пальцы в замок. — Известно ли вам, что одаренные не допускаются до соревнований, поскольку имеют преимущество перед обычными людьми?

— Я не использую способности против противника, все честно.

И без того паскудное настроение рухнуло в красную зону. Неужели это конец моей спортивной карьеры? И что дальше? Вербовать меня начнет? Но он должен понимать, что незаинтересованный сотрудник никогда не будет выполнять свои обязанности хорошо.

— И снова верю, — опять улыбнулся генерал и перешел на «ты». — Потрудился посмотреть некоторые твои матчи. Ты честный молодой человек, как, впрочем, и все такие же, как ты.

— К слову о таких же, как я. Ответьте на вопрос честно: что произошло с Тирликасом Львом Витаутовичем?

— Для того, чтобы получить от него нужные сведения, использовались сильные психотропные вещества, — не стал лукавить Ахметзанов, — у него расстройство когнитивных функций. Надеюсь, обратимое. Он находится на реабилитации. Вы с ним увидитесь в суде.

— Спасибо. — Я решил действовать прямо и сказал: — Я рассчитывал построить спортивную карьеру, всю жизнь мечтал. Это для меня главное. И если вы пригласили меня сказать, что моя карьера закончилась, это не принесет мне радости и желания сотрудничать и спасать страну. Мне не очень интересно кого-то спасать, когда я потеряю мечту.

— Хм, какой смелый молодой человек, сразу перешел к торгу. Что ж, буду с тобой честен: Родина заинтересована в таких, как ты, а сейчас — особенно. Время показало, что именно вы — будущее страны. Открытые, честные… патологически честные.

Он снова взял паузу, и я ощутил прикосновение к сознанию, стал думать о своей мечте, о том, что люблю СССР и рад быть полезным государству, но — как человек, который находится на своем месте, а мое место — с «Титаном».