Глава 24 · Что такое пять минут?
Сегодня, 19 апреля 2024, вся страна с нетерпением ждала вечерней трансляции первого судебного процесса из Московского городского суда по так называемому «Делу тринадцати». Именно столько одаренных состояли в заговоре, причем руководителей областей было всего шестеро, включая Шуйского, Ландсбергиса, Тимошенко, знакомой по прошлой реальности. Надо же, и сюда пролезла, и дар получила! Во паучиха!
Похоже, Горский мотивировал будущих союзников даром, особо не разбираясь, кто есть кто. Ему надо было действовать быстро, когда кто согласен поддержать, тот и друг, а насколько друг — время покажет.
Остальные семеро были сотрудниками Безопасности Родины, их судить по тому же обвинению собирались отдельно, и мне тоже надлежало быть, свидетельствовать против вомбата-Фарба.
Планировалось два заседания для управленцев, на каждом по двое обвиняемых. Шуйский проходил в первой тройке, его дело собирались разбирать после Ландсбергиса, и меня обещали вызвать первым. Остальных троих обвиняемых оставили на завтра.
Суд находился минутах в тридцати от Курского вокзала, откуда отправлялись экспрессы в Михайловск. На такси, учитывая пробки, ехать было дольше.
Прибыл я в полдесятого, к этому времени на площадке перед монументальным четырехэтажным зданием, с круглой колоннадой на крыше, было не протолкнуться: толпились какие-то люди, журналисты тащили оборудование, то тут, то там мелькала милицейская форма. Мало того, люди не влезли на площадку перед судом, и зеваки, в основном пенсионеры с самодельными транспарантами «Смерть изменникам» и подобным — не загромоздили улицу и проезжую часть.
Как я понял, сегодня других процессов тут не будет, а это заседание сделали показательным. Сдав документы на входе, я получил их назад, меня зарегистрировали и провели в кабинет, где ожидала некоторая часть свидетелей: двое высоких светловолосых мужчин, брюнетка, похожая на толстую мышь, молодая томная блондинка, погруженная в телефон, нервный пожилой мужчина с брежневскими бровями, который все время кряхтел и ерзал на стуле.
За нами присматривал молодой милиционер. Я нервно поглядывал на часы, висящие на стене: десять. Началось. Воображение нарисовало, как в зал заседаний входит судья… Нет — судьи, процесс-то сложный. И непременно — народные заседатели. Я мысленно дал каждому пинка, чтобы поторапливались. Учитывая, что зал полон репортерами, на все формальности уйдет около получаса, и на это время можно расслабиться.
Потом — разбирательство с Ландсбергисом, это до обеда точно, а после — Шуйский. Вряд ли суд до вечера затянется, ведь еще третий подсудимый, на него время нужно оставить. То есть в три дня я должен освободиться. Ну, мне хочется на это надеяться, потому что от меня ведь зависит игра.
Ехать до Курского вокзала пусть полчаса. Крайний срок, когда я попадаю на игру — шестнадцать ноль-ноль, тогда я успеваю на экспресс, который в шестнадцать тридцать, и прибываю за полчаса до начала матча. Следующий экспресс через час, на нем я успеваю только ко второму тайму.
Как я и планировал, в десять тридцать вызвали первого свидетеля, девушку, причем милиционер обратился к ней по-литовски. Встрепенувшись, она оторвалась от телефона, вышла и больше не возвращалась. Через пятнадцать минут пригласили пожилого, в кабинете остались я, черная мышь, двое молчаливых мужчин. И вот уже одиннадцать.
До двенадцати никого из моего кабинета не вызывали, и я занервничал, что суд, похоже, затягивается.
В двенадцать ушла мышь, причем к ней обращались по-русски. Вспомнилось, что мне обещали встречу с Тирликасом — и где его искать, когда, поскольку в коридор мы все не влезем, нас по разным кабинетам рассадили, и в зале суда мы явно не пересечемся?
До часу дня никто к нам не заглядывал, а когда открылась дверь, я невольно вскочил.
— Перерыв на обед, — объявил капитан в милицейской форме.
Какой, нафиг, перерыв? Я что, опять игру пропущу?! Уйду отсюда на хрен. Пусть в Михайловске ловят.
— Как скоро слушание по Шуйскому? — поинтересовался я, с трудом сдерживая гнев.
Милиционер пожал плечами:
— Без понятия, пока — по литовцу этому. Идемте в столовую.
Мужчины переглянулись, поднялись, громыхая стульями.
— В суде тоже перерыв? — продолжил я.
— Получасовой, — успокоил меня конвоир. — Что просто так сидеть, перекусите хоть, ноги разомнете.
Ну да, судьи тоже люди, им надо и поесть, и естественные надобности справить. Это нормально. Так я себя утешал, топая за конвойным.
Столовая располагалась на первом этаже центрально здания. Стоило переступить порог, как по ушам ударил гул голосов и звон посуды. Наполненный зал напоминал гудящий улей. Публика была разношерстная: и пенсионеры, и молодежь, люди при параде, и парни в джинсах и худи. Кто-то выходил, кто-то, как мы, только пришел. Я встал на цыпочки, силясь отыскать Тирликаса — хрен что разглядишь в этом копошении!
Конвоиры сопроводили нас к столику на четверых, где дед, похожий на престарелого английского лорда, с важным видом доедал макароны и суетилась разносчица, собирая грязную посуду. Мимо прошла вторая с подносом, где была еда. Так, значит, все приносят, и никуда ходить не надо.
А теперь мне надо найти Тирликаса. Я обратился к сопровождающему — тому, что всегда был с нами:
— Я отлучусь минут на десять.
— Не положено, — улыбнулся он.
— Вернусь сюда же. Бывай.
В спину донеслось «не положено», но я не обернулся, протиснулся между разносчицами, просочился мимо толстенной тетки, рассчитывая, что парень решит, что правильнее присматривать за двумя, чем гоняться за одним.
— Нерушимый! Немедленно вернитесь! Не… — голос растворился в гуле.
Столики стояли в шесть рядов, чтобы ускорить дело, я пробрался к ряду у стены и начал с него. Раз стол, два стол… всего восемь. Я шел, вертя головой то направо, то налево и всматриваясь в лица. Никого знакомого.
Теперь — пройтись между третьим и четвертым рядом. С чего я вообще взял, что Лев Витаутович тут будет? Взгляд скользнул на крайний ряд, тот, где сидела наша группа, только в другой его конец, дальний от входа. Если бы Тирликас не повернул голову, я бы его не узнал. Я искал лохматую голову, а Витаутович, видимо, тоже попал в кутузку и лишился волос, как и я.
Живой и вроде невредимый.
Я начал пробираться к нему. За столиком он сидел с толстым сопровождающим, который уплетал борщ за обе щеки. Сидел — и не двигался, смотрел перед собой, руки лежали на бедрах, взгляд был устремлен в бесконечность.
— Лев Витаутович! — окликнул его я, но он не отреагировал.
Обернулся, только когда я подошел, причем смотрел не на меня, а сквозь. Улыбка сползла с моего лица, я замер. Охранник набычился, замахал руками и возмутился, брызжа непроглоченным борщом:
— Вы кто такой?
Взгляд Тирликаса сфокусировался на мне.
— Саша Нерушимый, — сказал бывший тренер и начальник «Титана» выцветшим целлофановым голосом.
— Что с ним? — с наездом спросил я у охранника.
— Фиг знает. Тормозит мужик не по-детски.
— С кем можно поговорить о его состоянии?
— Со мной, — прощебетали за спиной, и молодая рыжая и веснушчатая женщина поставила на стол пирожное с кофе. — Вы кем приходитесь гражданину Тирликасу?
— Внуком, — соврал я — иначе никто со мной говорить не будет.
— У него расстройство когнитивных функций, проблемы с кратковременной памятью и вниманием, но все потихоньку восстанавливается.
— Памятью и вниманием, — повторил Лев Витаутович, и у меня сжались кулаки.
Я ведь помнил его другим, не вот этим овощем, а хищником, быстрым и изворотливым. Сука Шуйский, сука Фарб, надеюсь, их расстреляют!
— То есть он все помнит, понимает, но будто бы находится с своем собственном мире, — объяснила женщина. — Я его врач, мы занимаемся восстановлением. Думаю, все получится, и он сможет снова стать полноправным членом общества.
— Но станет ли он прежним? — спросил я и приготовился получить неутешительный ответ.
— Никто не знает.
Она зачерпнула борщ ложкой, поднесла ее ко рту Витаутовича и обратилась к нему, как к слабоумному:
— Лев Витаутович, нужно поесть, откройте рот.
Я закрыл глаза. Не могу этого видеть. А потом открыл, посмотрел в глаза Тирликасу и горячо проговорил, будто бы пытаясь передать свой огонь ему:
— Лев Витаутович, надо бороться! Вы же видите, что происходит! Вы нужны нам, нужны мне. Возвращайтесь! Боритесь! Слышите меня?
Показалось, или на самом деле в его взгляде вспыхнула осмысленность? Вспыхнула — и угасла.
— И как он будет свидетельствовать? — спросил я у докторши.
— Как сумеет, — пожала плечами она. — Ему сложно концентрировать внимание, но он может, правда, сильно после этого устает. Так что не отвлекайте его, пожалуйста.
— Мне хотелось бы следить за динамикой его состояния.
Докторша молча протянула мне визитку: Маргарита Борисовна Забродская. Надо же, как ей идет имя!
— Спасибо, — поблагодарил я и поспешил за свой столик, пока мой сопровождающий всю охрану на уши не поставил.
Вернувшись за стол, я сразу принялся есть борщ, слушая нотацию милиционера, что это столовая только для сотрудников, тут пропускной режим, и нельзя вот так безнадзорно шастать.
Промокнув рот салфеткой, я извинился перед ним и перед другими свидетелями, которые уже все съели и ждали меня, расправился со своей порцией, и нас отвели в тот же кабинет.
На часах было без пятнадцати час, процесс, видимо, продолжался, но нас не трогали до двух дня. Потом одного за другим вызвали моих соседей, и я остался один.
Полтретьего. Три. Да сколько можно? Я принялся мерить шагами комнату.
Три десять. Три пятнадцать. Ну вашу же мать! Обещали же меня первого вызвать! Два дня Семерке этим мозг выносил!
Наконец меня позвали на выход, но не в зал суда, а в коридор, под дверь, с обеих сторон от которой стояли автоматчики.
И сколько еще тут мариноваться?
Пискнул телефон, оповещая о новом сообщении, и я подумал, что надо бы выключить звук. Писала Лиза: «Саша, позвони, как освободишься. Важное». Я ответил: «Стою под дверью, жду свою очередь, а потом — на матч. Целую».
Мысли об этом сообщении сразу выветрились, потому что — полчетвертого. Без двадцати… У меня только двадцать минут осталось! Свалю прямо из зала суда, и пошли все…
Дверь отворилась. И я шагнул в зал, не дожидаясь, когда прозвучит мое имя. Игнорируя щелчки фотоаппаратов, миновал помпезный зал, встал за трибуну и посмотрел на судей, их было семеро. Потом перевел взгляд на обвиняемого, сидящего в зарешеченном стеклянном кубе. Шуйского в нем узнать было сложно: этот мужчина был горбонос и с крашеной в черный бородой и черным ежиком волос, ну и скинул он после пластической операции лет десять. По глазам разве что можно опознать да по овалу лица.
Если понадобится, буду топить гада. За Витаутовича и за все то, что пережил в СИЗО. Но топить не пришлось. Мне задавали вопросы, ответы на которые я знал наизусть, только теперь старался добавить в них немного эмоций и красок: как мы верили товарищу Шуйскому, как его михайловцы на руках носили, а он нам всем — нож в спину! И товарищу Горскому!
Отвечал я по возможности коротко, от нетерпения притопывал: четыре вечера уже!
А представитель обвинения, будто издеваясь, говорил длинными нудными предложениями, громоздил слово на слово, чтобы посолиднее звучало. Когда я уже собрался психануть, меня наконец отпустили, и я пулей вылетел из зала, едва не задев автоматчиков у выхода. Рванул по лестнице вниз, слетел со ступеней и что было сил припустился к метро.
Наверное, рекорд скорости побил.
Билет был куплен заранее, в электронном виде, и об очереди на вокзале я не переживал. Ехать в этой ветке метро мне четыре станции — ну пусть пятнадцать минут. Плюс пять на пересадку, затем еще одна — и Курский вокзал, метро с ним совсем рядом, досмотров, рамок и турникетов нет — должен успеть.
Птицей я слетел по ступенькам в метро, расталкивая пассажиров и перепрыгивая через огромную сумку, преграждавшую проход. Выругался, провожая взглядом электричку. Встал так, чтобы при выходе из вагона поменьше времени тратить на перемещения, благо еще не час пик и нет адской толчеи.
На экране появился конвертик сообщения, я сразу же его прочел. Димидко спрашивал: «Нерушимый, тебя ждать?»
Электричка пришла быстро, я встал в проходе и посмотрел на часы: 16.07. Если бы можно было разогнать электричку, я бы, честное слово, ее шатал! Успеваю. Минута в минуту — но — успеваю! Я ответил Димидко: «Еду, лечу! Стараюсь успеть на эк-сс».
Что же за переезд такой длинный, все едем и едем… Или электрички тут ходят медленнее, чем в моем мире? Наконец-то Сокольники. 16.13.
Красносельская. 16.16.
Комсомольская: 16.19, здесь мне пересаживаться на кольцевую.
Твою мать, одиннадцать минут до отправления экспресса!
Расталкивая прохожих, я кинулся к переходу на кольцевую. Долбанные лестницы! Долбанные переходы, еще и все под ноги лезут! На станцию я добрался в 16.22. Заметался по перрону, вспоминая, где лучше запрыгнуть в вагон, чтобы выйти поближе к выходу на вокзал. Хорошо электричка прибыла быстро.
16.24.
Прижатый к двери, я смотрел на часы, умоляя время течь медленнее, но минуты мелькали, как огни за стеклами. Нет. Огни — слишком медленно, минуты — слишком быстро.
16.27.
Виден свет в конце тоннеля. Разогнавшаяся электричка сбавляет ход. Останавливается.
16.28.
Я буквально дышу в створки, а они не спешат разъезжаться. Ну давай же, электричка, рожай! Вылетаю на станцию, что было сил несусь к эскалатору и ору:
— Все в стороны! Опаздываю!
Разошлись они, ага. Одну бабку зацепил, чуть ребенка не затоптал.
— Куда прешься, псих! — бросила в спину его мамаша.
— Расступись! Кипяток! — орал я. — Краска! Осторожно!
Кипяток и краска подействовали, меня стали пропускать. Добежав до эскалатора, движущегося наверх, я рванул, перепрыгивая ступени. Это вместо разогрева перед матчем.
У выхода козырнул милиционеру — не хватало еще, чтобы задержали. Тот растерянно отдал честь и отвернулся.
Выход.
Теперь — через здание вокзала — на перрон.
Ух, и огромное это здание! Хорошо, помню, что тут и где. В стеклянные стекла я на последнем пути видел свой экспресс, видел людей, входящих в вагоны.
Успел! Неужели успел!
Поскользнувшись на недавно вымытом полу, к двери я буквально проехал, размахивая руками, выскочил на улицу, а экспресс вздохнул и начал закрывать створки. Ощущение было, как во сне, когда бежишь на месте.
— Стой! — зачем-то заорал я, добежал до последнего вагона, затарабанил в дверцы.
Но имели меня в виду. Все ускоряясь, экспресс тронулся, разогнался — только хвост и мелькнул. Кровь молотом пульсировала в висках, дыхание сбилось.
Мне не хватило полминуты! А может, и того меньше. И из-за этого…
Хотелось выругаться или что-то разбить, но я сдержался, поплелся на вокзал, достал телефон и написал Димидко: «Не успел. Ждите ко второму тайму».
Бездействовать было невыносимо, и мозг искал выход. Вызвать такси? На машине ехать в Михайловск минимум два часа, с учетом пробок так и все три. Экспресс идет чуть дольше сорока минут. Следующий в 17.30. В начале седьмого буду там. Разумнее не дергаться.
Или поискать Шумахера? Счет мне разблокировали, деньги есть. Предложу двойную цену, наверняка найдется лихой житель гор, согласный меня домчать с ветерком.
Таксисты стояли на улице между зданием вокзала и метро, выстроились в ряд желтые красавицы, штук десять, все «волги» разных лет выпуска, даже «ГАЗ-21», но интересовало мне что поскоростнее.
Стоило мне приблизиться, как местная кавказская мафия впилась в меня черными глазами, всеми десятью парами.
— Нужно в Михайловск. Быстро, — скомандовал я.
— Вай, домчу аж бегом! — обрадовался пожилой грузин, седой как лунь.
— На месте надо быть через час. Максимум — час двадцать. Плачу двойную цену. Не успеваем — не плачу ничего.
Седой повесил усы и потупился. Стоящий рядом классический такой грузин в клетчатой кепке покачал головой:
— Бистро не выйдет, брат. Патруль! ГАИ везде. В Михайловск тоже патруль, ГАИ. Вон, показывают — шпион судят! — Он развел руками. — Из Михайловска один. Сообщник ловят. В другой день — легко за час-полтора, сегодня — никак.
Ведь и правда никак! Тут разве что если самолет угнать, так не простят мне этой выходки, и до аэропорта еще добраться надо.
Потому я поменял время в электронном билете, сел в зале ожидания и под мерный голос диспетчера, объявляющий поезда, занялся аутотренингом. Ничего фатального не случилось. Недавно я вообще в тюрьме сидел, и грозило мне десять лет особо строгого. Поездка в автозаке была, как экскурсия в Ниццу! И вот я свободен, но волосы рву везде, куда руки дотягиваются, от того, что просто опоздал на первый тайм.
Снова пришло сообщение от Димидко, где все слова, кроме междометий, были матерными. Я набрал его, рассказа все, как есть, и про полминуты, которой не хватило, и про патрули на дорогах, пообещал быть ко второму тайму железно, ведь экспресс никто не тормознет.
— Вы главное продержитесь, а дальше я уже до ничейки дотяну.
Хрен с ним, «лучшего» включу, это ведь не дело — если третью игру подряд продуем!
Затем я позвонил Лизе, спросил, что у нее срочного, но она ответила уклончиво — что скажет только при личной встрече, переключилась на то, что видела меня в суде, и я хорошо выступил, защебетала, что Шуйский неузнаваем, и у него мизинца нет, а по телеку сказали, что и нескольких лоскутов кожи он лишился — подтяжку сделал, а заодно генматериал получил. И что людей, которые были в самолете, заранее убили и разрезали на куски — чтобы вдруг целое тело не обнаружилось, когда от Шуйского остались одни фрагменты. В самолете летели лишь останки, а пилот и Шуйский катапультировались за несколько минут до взрыва.
Понемногу я отвлекся, а снова напрягся, когда пришел следующий экспресс, который отправляется в 17.30. В этот раз, как и в прошлый, все болельщики собрались в последнем вагоне, где нам пообещали включить прямую трансляцию игры «Титан» — «Ростсельмаш».