Глава 26. Виктор

— Зачем тебе эта девка? Ты же на нее залип, как лох последний.

Отец всегда умел приложить, но сейчас я не ощутил ничего, кроме ярости и раздражения. И желания приложить уже его, мордой об стол. Авторитет Князя в моей жизни был непререкаемым с самого детства, его слово было законом. Мать редко осмеливалась возражать, точнее, на моей памяти она вообще никогда с отцом не спорила. И нет, она была не из тех женщин, кто молчит и все делает по-своему или кто по-хитрому, потихонечку умеет любого мужчину уговорить на то, что нужно именно ей. Она просто молчала, глотала обиду, а потом, в один прекрасный день сказала, что хочет развод. Отец ее отпустил, и она ушла, и у нее не возникло ни малейшего желания хотя бы раз вспомнить о том, что у нее остался сын. Она вычеркнула из жизни и меня, и отца. Когда я попытался с ней встретиться, сказала, что теперь у нее новая жизнь, и в этой новой жизни мне места нет. Я до сих пор помнил ту встречу в кафе, помнил, но погружаться в эти воспоминания не собирался. Мне хватало общего контекста, чтобы сейчас смаковать детали.

Можно сказать, без изрядной доли цинизма в жизни я бы не выжил, но даже при учете этого встреча с родителями Романы, людьми из другого мира, в котором не было крутых тачек, дорогих курортов и смены смартфонов раз в полгода, показалась мне невероятно трогательной и уютной. В этой семье не было всего того, что я мог получить по щелчку пальцев, но у них было нечто гораздо большее. Того, что у меня не было никогда.

Тепла, внимания — не показушного, настоящего, друг к другу, любви.

— Романа мне нравится, — отрезал я, спокойно встречая отцовский взгляд.

— Настолько, что ты уже на дачу к ним скатался?

— Ты за мной следишь? — холодно спросил я.

Впрочем, на тему холода отец у нас был мастером спорта. При желании мог заморозить любого взглядом, даже не вставая с дивана. И в этом было еще одно отличие моего отца и отца Романы, тот спокойно мог встать, чтобы помочь жене и дочери убрать со стола и не ущемиться от того, что он занимается «бабскими» делами.

— Да уж приходится, — язвительно произнес отец. — Пока ты рушишь свою жизнь вместо того, чтобы учиться в Штатах…

— Мне и здесь хорошо.

— Конечно, тебе здесь хорошо. С этой шалавой…

— Еще раз оскорбишь Роману — и я перестану быть твоим сыном.

Я поднялся из-за стола, оттолкнувшись от него ладонями. Получилось достаточно резко, даже тяжелое кресло отъехало, скрежетнув ножками по дорогому ламинату.

Отец не пошевелился, только окинул меня пристальным тяжелым взглядом.

— Условия мне вздумал ставить, щенок? — спокойно спросил он.

Я знал это его спокойствие, но почему-то именно сейчас оно на меня не подействовало, хотя раньше от таких слов по позвоночнику протянуло бы морозом. Возможно, сил мне придавала как раз эта маленькая хрупкая девчонка, временами забавно-боевая. Прозвище Ромашка ей очень шло, хотя она на него не менее забавно злилась.

— Какая я тебе ромашка? — говорила она.

— Самая настоящая. С лепесточками.

— С какими лепесточками, Бёрн?!

— Как с какими? Там, внизу...

— Бёрн!

А еще она забавно краснела. Очаровательно смеялась. В ней не было ничего показного, если она говорила «Нет», это означало «Нет», а не «Предложи что-нибудь получше», но от этого ее «Да» звучало как самая сладкая музыка в мире. Она не обладала талантами девчонок, которых я знал, но ее наивность в некоторых вопросах, неискушенность и чистая, истинная сексуальность сводили меня с ума.

Отказаться от всего этого только потому, что так решил отец? Да пошел он к черту!

Я развернулся, чтобы уйти, когда в спину мне ударило:

— Дам тебе время до конца недели, чтобы с ней расстаться. В противном случае я не отвечаю за то, что с ней может произойти.

Я остановился. Повернулся к нему.

Внутри сжималась пружина бессильной ярости.

— Ты рехнулся? — спросил я. — Ты мне угрожаешь?

— Не тебе. Ей. Потому что она угрожает твоей жизни и твоему развитию, — отец тоже поднялся из-за стола, раздувая ноздри. — Думаешь, я не повидал таких баб, как она? Это те невинные пташки, которые потом рожают кучу спиногрызов и камнем тянут мужика на дно со своими претензиями и правильностью. Хотя правильного в них самих — только дырка и сиськи.

Я шагнул к отцу, сжимая кулаки, но потом понял: это, нахрен, больше не мой отец. С тем же успехом можно было злиться на незнакомого мужика, который плюется гадостями.

— Пошел ты, — процедил я.

И вышел из его кабинета.

А вечером мне позвонила Иванна и сказала, что их с Романой чуть не сбила машина.

— На зеленом, представляешь? В двух миллиметрах от нас затормозил, сука! А потом просто смылся. Она тебе ничего не скажет, конечно, но ты бы к ней съездил, Бёрн. Она белого цвета была, когда меня в сторону оттолкнула. Я подумала, что ее прямо там удар хватит.

Что я мог сделать? Снова пойти к отцу? Пойти, нахрен, в полицию, где у него все куплено? Да ну. Это сейчас я понимаю, что мог сгрести Роману в охапку и уехать… или, хотя бы, попытаться. Вот только она все равно не поехала бы, потому что ее родители жили здесь. Так что все получилось так, как получилось.

К Романе я в тот вечер не поехал, в следующий раз мы встретились уже у Мелихиной, и все рухнуло.

Сам не представляя, почему я тогда просто не расстался с ней, зачем мне потребовался этот спектакль, я все это провернул. Зато сейчас я прекрасно понимал, почему: мне просто не хватило духа сказать ей в лицо, что все кончено. Я зассал дважды — когда повелся на провокацию отца и когда поступил так, как поступил.

Можно сказать, я разрушил все, что связывало меня с этим городом.

Отношения, которые делали меня живым. Девушку, которая стала моей первой любовью. Дружбу — Костик так и не простил мне Виолетту, да, признаться честно, я бы сам себя не простил.

Все, что мне оставалось — это уехать, и я уехал.

И злиться, по-хорошему, мне надо было не на Роману, а на себя. Только на себя. За то, что пошел на поводу у отца, за то, что сделал все так, как сделал. За то, что не видел, как растет мой сын.

Романа сидела на причале, болтая ногами в воде. Она подвернула брюки домашней пижамы, и, опираясь ладонями о доски, которые, по-хорошему, уже нуждались в покраске, смотрела на уходящее за реку и лес солнце.

— Ты обещал мне рассказать все, — напомнила она, почувствовав мой взгляд. — Все о том, что угрожает моему сыну.

— Мой отец делил территорию с одним парнем по имени Монах. — Я последовал ее примеру, стянул ботинки, подвернул брюки и сунул ноги в спасительную прохладу воды. Душно было невероятно, возможно, поэтому на нас еще не напали те самые комары. То ли подохли все от жары, то ли ждали заката, как вампиры из женских книжек.

— Но твой отец мертв. Делить больше нечего. — Она вскинула брови.

— Сначала я подумал, что он решил, что я приехал, чтобы продолжить его дела. И, когда я отказался с ним встретиться, он похитил Руслана. Герман тоже так решил, ну и, честно говоря, все указывало на него.

— Но?..

— Но я говорил с ним, и Монах сказал, что не впутывает в разборки детей, и что у него, в отличие от моего отца, есть кодекс чести.

— Очень дипломатично.

— Может быть и не очень, но это правда. Кто-то пытался стравить отца и Монаха за несколько дней до того, как Князя не стало. Им это почти удалось, и если бы им это удалось, в городе пролилось бы много крови. Но Монах встретился с отцом один на один, об этой встрече не знал даже Герман — и они оба выяснили, что действия, направленные на то, чтобы столкнуть их лбами, проворачивает какая-то третья сторона.

— Ты ему веришь?

— Да, я верю, — я ответил, не задумываясь.

До гениальности героя Конан-Дойла мне, конечно, далеко, но кое-чему за свою жизнь я научился.

— То есть Руслана похитила эта самая третья сторона, которая пыталась стравить Монаха с твоим отцом? — Романа нахмурилась. — Но зачем? Ты же не собирался заниматься… тем же, чем он?

— Нет, — я покачал головой. — Не собирался.

— Тогда я ничего не понимаю.

— Основная проблема именно в этом, Ромашка. Ни я, ни Монах пока не видим причины и не знаем Тени.

— Тени?

— Так он называет кукловода, играющего в эти игры. Именно об этом он хотел со мной поговорить. Об этом и, о том, что, возможно, мой отец умер не своей смертью.

Глаза Романы расширились, а я добавил:

— Теперь ты понимаешь, почему я хочу, чтобы вы с Русланом не выходили за эти ворота?

Сам не знаю, зачем я это сказал, гораздо проще было бы оставаться в ее глазах конченым отморозком. Но я совершенно точно знал, зачем коснулся пальцами ее подбородка. И красиво очерченных нежных губ.