Глава 27. Романа

Некоторые места обладают поразительной способностью отправлять нас в прошлое. Ты просто оказываешься в них, и как будто стираются года, расстояние и все плохое, что было, остается только хорошее. Вот и этот причал обладал тем самым запоминающимся эффектом, когда мы с Виктором сидели, опустив ноги в воду, шестнадцать лет назад. Его рука касалась моей, точнее, наши кончики пальцев соприкасались, и от этого по всему телу шли искры: не менее жаркие, чем уходящий в прошлое день.

Я знала, что не нравлюсь его отцу, я это чувствовала, между нами стояла не только пропасть наших семей в материальном достатке, но и взгляды Князя на то, какой должна быть невеста его сына. Как она должна выглядеть, как должна себя вести. Я не вписывалась в нужные параметры, и это меня беспокоило. Потому что я знала, что у Виктора есть только отец, потому что для меня было важно, чтобы он был счастлив. Как раз в тот момент, когда я об этом думала, он развернул меня к себе и поцеловал.

Я моргнула, и видение развеялось, на смену ему пришло настоящее. А в настоящем Виктор касался пальцами моих губ, и сейчас между нами не стоял ни его отец, ни кто либо еще. Кроме, пожалуй, меня самой. Потому что поддаться этому чувству для меня значило проиграть. Забыть все случившееся, отмахнуться от него, как от ничего не значащего события. Но я не могла. Я знала, что я так не смогу.

Еще я знала, что не смогу «просто трахаться для здоровья», как любила говорить Ваня. Для нее все было действительно просто, наверное, так и должно быть, но… я не могла. Просто не могла. Не с ним.

— Виктор, убери руку, — попросила я. Получилось хрипло. — И не называй меня Ромашкой. Серьезно.

— Серьезно? — спросил он. — У тебя мурашки, Романа.

— Это от холода.

— От чего?

Я мысленно прикрыла глаза. Да уж, холода здесь сейчас было ровно столько, сколько моего к нему равнодушия. Почему я такая тряпка?! Стоило ему появиться на горизонте, поговорить со мной не как последнему козлу — и я уже развесила уши и растаяла.

— Спасибо за искренность, — ответила я, поднимаясь, пожалуй, чересчур резко. Это стало моей ошибкой: нога соскользнула, и я полетела в воду, в лучших традициях видео из соцсетей, над которыми прикольно посмеяться, если это не ты. Виктор успел перехватить меня за рукав, и это была его ошибка. Потому что я вцепилась в него еще до того, как до меня донесся треск моей любимой пижамы. Мы кувыркнулись в реку вместе, и вода накрыла меня с головой. Я бы наглоталась и утопила нас двоих, если бы Виктор резко не выдернул меня на поверхность.

Мы вынырнули рядом с причалом, отфыркиваясь, как два морских котика, и Виктор мгновенно притянул меня к себе. Из-за того, что наша одежда намокла, сейчас она ощущалась так, как будто ее нет вовсе. Мое сердце забилось с такой силой, что могло оповестить о моем местонахождении всех вокруг. По крайней мере, мне так показалось.

— Прекрати, — сказала я, когда ладонь Виктора легла на мои ягодицы.

— Твое «прекрати» звучит как «продолжай».

Он выглядел совершенно иначе: с мокрыми волосами, которые сейчас не могло разогреть даже закатное солнце. А впрочем, солнца почти не осталось, оно сползло за лес на противоположном берегу. Я сглотнула, стараясь не слишком откровенно на него пялиться. Хотя это достаточно сложно сделать, когда ты с кем-то рядом в воде, лицом к лицу.

— То есть ты из тех мужчин, для которых «нет» значит «да»?

— Я совершенно точно не из тех мужчин. И я не делаю ничего из того, что ты не хочешь, Романа.

Это все больше напоминало помешательство, а у меня все больше кружилась голова. От контраста температур: вода в реке все-таки была достаточно прохладной. От его близости — я чувствовала каждый его мускул, весь рельеф его тела, не говоря уже о том, что упиралось мне сейчас в бедро.

Какое-то время мы молча смотрели друг на друга, а потом он ворвался в меня поцелуем. По-другому это просто нельзя было назвать. Его язык исследовал мой рот столь же откровенно, как совсем недавно он исследовал меня пальцами в спальне в ту ночь. Я замерла, когда этот поцелуй прервался, но прервался он только для того, чтобы Виктор подсадил меня на причал, а затем, подтянувшись, сам выбрался из воды.

— Нас могут увидеть, — возмутилась я, когда он буквально опрокинул меня на все еще теплые доски.

— Сюда никто не сунется, пока я не позову, — хрипло произнес он.

— Руслан…

— За водой пошел, ага, — ухмыльнулся Виктор, — ты сама в это веришь?

Ответить, во что я верю, я не успела, он потянул мои пижамные штаны вниз вместе с бельем. Будучи намокшими, они закатались рулончиком, из которого я не смогла бы выбраться при всем желании, а если бы попыталась, кувыркнулась бы вниз, но теперь уже со спущенными штанами.

— Бёрн! — прошипела я, а в следующий момент звякнула пряжка ремня и вжикнула молния.

На этот раз я задохнулась от ощущения, когда он ворвался в мое тело. Без предупреждения, без подготовки, но это получилось так болезненно-остро и сладко, что с губ сорвался длинный протяжный стон. Совершенно не такой, который стоило издавать перед ним и давать ему повод думать, как я его хотела. Насколько я его хотела.

А впрочем, скрывать это было бессмысленно. Он скользнул в меня достаточно легко, потому что внутри меня уже полыхал пожар, и от этого пожара я вся была влажная. Несмотря на то, что у меня никого не было… столько, сколько у меня никого не было после Бёрна, то есть те самые шестнадцать лет, я приняла его в себя так, как будто мы вообще не расставались.

— Ненавижу тебя, — выдохнула я, глядя ему в глаза.

— Если это твоя ненависть, Ромашка, то я буду делать все, чтобы она стала сильнее, — он качнулся внутри меня, с силой, и я охнула.

— У тебя тут везде камеры, — сказала я. — Устраиваешь своей охране бесплатное хоум видео?

При мысли об этом краска щедро плеснула мне на лицо.

— Я выключил эти камеры, когда мы шли на причал.

— Что… зачем… О-о-о-о… — Он снова ворвался в меня на всю длину. А еще я поняла, что он к этому готовился. Он что, считал, что может так просто меня получить?

Осознание этого горечью отдалось где-то в груди, но возбуждение никуда не делось. Виктор перехватил мои запястья, завел мои руки над головой.

— Можешь не сдерживаться, Романа, — сообщил он мне.

Засранец! Какой же он все-таки засранец.

Но чем дальше, тем больше я убеждалась, что мое тело все еще настроено на него. Оно как музыкальный инструмент, который талантливый музыкант с комплексом Бога в свое время создал под себя, а потом убрал в футляр за ненадобностью, чтобы вытащить в самый подходящий момент. Или неподходящий, это как посмотреть. Просто мое тело, моя сексуальность стали тем самым инструментом, который Бёрн извлек по щелчку пальцев и сейчас пользовался этим на полную.

Он знал, как мне нравится, он знал, как двигаться, чтобы доставить мне удовольствие. Себе удовольствие. Чтобы меня унесло.

И когда я смотрела ему в глаза и видела там свое отражение, я сходила с ума от чувства принадлежности ему, от того, как остро отзываются внутри движения его члена. От того, как тело просит разрядки, пика идущего по нарастающей наслаждения, которое то приближается то откатывается так далеко, как, кажется, даже невозможно представить.

И когда, наконец, оно взрывается внутри, снова и снова отдаваясь пульсацией, набирая силу, накрывая меня с головой, я выдыхаю огненный стон и выгибаюсь всем телом на досках, рискуя посадить себе занозы в самые неожиданные места. А Виктор выходит из меня и выплескивается мне на живот, и перед глазами плывут разноцветные круги, которые медленно тают в терпких летних сумерках.

Я прихожу в себя под его взглядом, таким темным, что, кажется, вся ночь ушла именно в него, глубоко вздыхаю. Медленно выползаю из-под него и натягиваю брюки, которые сейчас впиваются в ставшую невероятно чувствительной кожу.

— Хорошего вечера, — сообщаю я и ухожу раньше, чем он успевает что-то ответить.

На причале-мостике остались мои шлепанцы, но я заберу их потом. Или не заберу вообще. Плевать.

Главное, что я не сорвалась на бег и не показала ему, насколько на самом деле он внутри меня. Гораздо глубже, чем во время самой интимной близости. Если честно, я не уверена, что где-то существует такая шкала, а если и существует, то ее деления неисчислимы. Как сила чувств, которые сейчас обрушиваются на меня.

«Ты однолюбка, Романа», — говорила мне мама.

Я ей тогда не поверила.

А сейчас не знаю, что с этим делать.