Двадцатая глава

Какая, к бесам, работа, когда мне опять предложили замуж?

Мысли неизбежно стекали в сторону, и удержать их на составлении отчётов было проблемой. Не каждый день былая любовь приходит с корзиной цветов и подарками, чтобы просить о замужестве.

Я решительно отодвинула бумаги и достала из пакета немаленький красный квадратный футляр. Открыла и уставилась на подарок.

Браслет белого золота, усыпанный бриллиантами. С десятью вроде камнями-винтиками побольше на равном расстоянии. Культовая узнаваемая дорогая вещица. Очень в духе Константина.

Если не удалось надеть кольцо, то хотя бы браслетом окольцуем. Ага. Понадёжнее. Пока.

Я прикусила губу и невольно задумалась. А собственно, почему бы и не осуществить детскую мечту? Я же мечтала выйти замуж именно за этого мужчину… Но потом на секунду представила, как это всё будет выглядеть и как происходить, и мне стало дурно.

Я не готова к жизни, при которой мне придётся отстаивать свои границы ежеминутно. Это война какая-то, а не семья. Пусть даже и понарошку.

Немедленно вспомнился Лёнечка. Вот уж где будет гарантированный покой. И всё только по моему желанию. Стоит лишь повести бровью.

Тоже не жизнь.

Хихикнула, вспомнив вечное: «Если бы губы Никанора Ивановича да приставить к носу Ивана Кузьмича…»

Конечно, предложение Костика разбередило моё сердце. Воспоминания, старательно засунутые мной в самый дальний уголок памяти, стали обрушиваться на меня словно только и ждали подходящего момента.

Водопадом. Вперемешку.

Вот мы с мамой сидим во дворе в теплице и высаживаем, пересаживаем и пикируем помидорную рассаду. Остро пахнущие томатами чуть колючие стебли мягко устраиваются в разрыхлённой земле. В теплице душно и жарко. Пот течёт по моему лбу. Но если его сейчас стареть с лица, то будет раздражение. Нужно потерпеть и доделать грядку до конца. Уже после можно будет умыться восхитительно прохладной водой. А затем, лучше всего заскочить на минутку в летний душ. Мама улыбается мне, сверкая озорными глазами и говорит о какой-то ерунде. Но такое удовольствие слушать её певучий любящий голос. После мы будем пить чай. И Костя, обязательно спустится с папой из кабинета наверху. И улыбнётся мне. По-особенному.

А вот мы с папой вечером сидим на кухне, и он с азартом рассказывает нам с мамой о своём новом деле. Я вникаю, и мне кажется, что могу на равных участвовать в обсуждении.

Или тот вечер, когда мы с Константином, с Костиком вместе пытались удержать разваливающуюся конструкцию нового маминого навеса, стоя на стульях в противоположных углах, а папа безуспешно старался закрепить этот шатёр.

Каким светлым и понятным был мой мир. Как ясно я видела, что в жизни хорошо, а что плохо. Как чётко понимала, как нужно жить.

Сейчас я не понимаю, почему я так идиотски повела себя, узнав о беременности.

Провалявшись в горячке после нашей ночи с Костиком, я так напугала родителей, что вопрос «Где ты была всю ночь?» замылился страхом о моём здоровье.

Когда я через неделю бледная и слабая впервые вышла к столу на завтрак, этот вопрос уже никого не волновал.

Тихой тенью я поступила в Университет. Ничего не радовало меня.

Родители списывали моё состояние на последствие простуды, кляня болезнь. А мне было всё равно. Ну, поступила и поступила. Ничего особенного.

И занятия не радовали и не интересовали меня. Я быстро уставала и всё время хотела спать.

Несколько раз просыпала свою остановку, когда возвращалась домой на электричке.

И однажды в духоте Московского вокзала упала в первый обморок. Очнулась в местном медпункте, где пожилая женщина-фельдшер спросила меня о сроке беременности. Там же в аптеке я купила тест и там же его и провела.

Новость ошеломила.

Вместо того, чтобы рассказать родителям, поделиться с мамой, я как дура молчала.

Я не помню, на что я надеялась!

Просто ждала чуда.

Вдруг всё это — страшный сон, который пройдёт, стоит только сильно захотеть.

Однажды я в коридоре университета мельком увидела Костика, и в моей душе расцвела надежда. Я ненадолго очнулась от сонной дремы и понадеялась на удачу. Сейчас я ему расскажу, и проблема решится сама собой.

Как она может разрешиться, я, честно говоря, не думала. Я не хотела уже за него замуж, я просто хотела, чтобы ничего не было.

А когда Константин отчитал меня на кафедре, словно побирушку с вокзала, я впала в состояние прострации. Что воля, что неволя. Я плыла по течению и не могла ничего решить.

Мысль об аборте пугала меня намного сильнее понимания того, что во мне растёт жизнь. Растёт ребёнок. Я будто муха зависла в янтаре. Вне времени. Не понимая, как я живу.

Упала я на семинаре. Посреди аудитории. Пачкая кровью старый деревянный пол. Меня увезли на скорой, и это спасло жизнь моему сыну.

А через полчаса увезли на скорой моего папу.

Ему было шестьдесят восемь лет. И у него уже был один инфаркт. Пять лет назад. Вид окровавленной дочери на носилках унёс его жизнь.

Мне рассказала мама. Она пришла, как позднее выяснилось, из отделения кардиологии, где только что остановилось раненое сердце моего папы. Старая, с почерневшим от горя лицом, окинула остекленевшим взглядом палату, моих соседок, останавливаясь на их характерно выдающихся животах. И сказала чужим, колким голосом, чтобы я не смела возвращаться в дом, раз такая самостоятельная.

Позднее психолог, к которому загнал меня Пётр Васильевич, объясняла мне, что мама была не в себе. И мне нужно простить её и не тащить на себе чужую вину.

Но я знаю, что в молчании своём и нерешительности я разрушила несколько жизней.

Солнечный луч, пробравшийся в мой кабинетик, отразился от камней браслета и остро ткнулся мне в глаз.

Я вздрогнула и глянула на часы. Батюшки! Я же уже опоздала к музыкалке!