Двадцать третья глава

Константин уехал поздно. Всё крутился по квартире, на ремонт намекал.

Неплохо бы, конечно, обновить квартирку. Но для этого нужно заставить себя зайти в комнату к Петру Васильевичу и разобрать его вещи.

А у меня сил на такой подвиг пока не наблюдается.

— Мам! Я привык, что мой папа — это Пётр Васильевич. Каким бы классным ни был Константин Игоревич, но он не мой папа. Понимаешь? — заявил мне утром за завтраком сын.

— Конечно. Никто и не требует от тебя такого. Воспринимай, словно это ещё один доброжелательно относящийся к тебе взрослый, у которого можно попросить совет или поделиться секретом. Мы вместе справимся с любой напастью. Не переживай! — ответила ему, намазывая масло на бутерброд.

Я с утра была квёлая. Что-то резкое увеличение моих акций на брачном рынке ввело меня в меланхолию.

— Мне сложно. Очень хочется обидеть Константина Игоревича. Поддеть, зацепить. Я обижен на него. Сам не понимаю, за что, — насупившись, пробурчал Славка.

Я тоже обижена на Костика непонятно за что. За свои несбывшиеся надежды?

— Так сложилась жизнь. Мы с тобой не можем изменить этого. Но мы можем изменить наше отношение к ситуации. Я считаю, что плохой мир лучше доброй ссоры. Главное, что сейчас только от нас с тобой зависит, как мы все будем общаться, — попыталась я объяснить понимаемое умом правило.

Ярослав сделал движение в мою сторону, и я с удовольствием раскрыла для него свои объятия.

— Я очень тебя люблю! — обнял меня Славка.

— Пётр Васильевич навсегда в нашем сердце. И в нашей памяти. Мне тоже сильно не хватает его. С ним мне было спокойно. Я была уверена в завтрашнем дне. Теперь всё сложнее, — проговорила я в его макушку.

Три дня пролетели по вновь заведённому графику. Охранник звонил утром, когда подъезжал к подъезду и Славка бежал в школу. А я ехала на работу, непременно встречая там Костика со стаканчиком кофе из хорошей кофейни и с каким-нибудь сюрпризом.

Всё по заведённой схеме. А говорит, что изменился. Хотя…

Только теперь не букетики ландышей, за них я его, пожалуй, прибила бы. Теперь он появлялся с мелкими полезностями.

Так за три дня я обзавелась кроме удобного кресла новой мышкой, подставкой под телефон, увлажнителем воздуха, и в обеденный перерыв прибежали девочки из клининга и вымыли, выдраили всю мою комнатёнку.

Создавал мне комфортную и удобную среду Костик.

Сегодня мы идём в консерваторию. И, как назло, именно сегодня у меня не заводится машина.

Позвонила Косте, чтобы перехватил Ярослава у входа в здание. А сама нервно добиралась своим ходом. Общественным транспортом.

Я люблю московское метро. Чувствую себя в нём удобно. И мне нравится разнообразие стилей его станций. Есть что-то ностальгическое в голосе его дикторов, перечисляющих следующие станции. Что-то постоянное и вечное.

Будет смешно, если мне удастся приехать быстрее, чем Косте и Ярославу.

Лёгкая вечерняя пробежка по яркой и праздничной Большой Никитской. Зеленоватое здание зоологического музея со скелетом динозавра прямо в фойе. И вот вдали углубление во двор и памятник Чайковскому.

Этот зал мне нравился всегда. И атмосфера, что окружает сразу, как попадаешь внутрь, начиная с гардероба. Мраморная бесконечная лестница и публика немного из другой жизни. Вневременные вечные старушки в белых блузах с камеями и с неизменными обязательными буклями.

Я влетела в зал почти вовремя и, пробравшись с извинениями к своим мужчинам, притихла в кресле.

В этом зале всегда немного прохладно для меня, и я стараюсь взять с собой что-нибудь, чтобы укрыться. Палантин или жакет.

Виола — своего рода предок виолончели. С другими немного формами и с большим количеством струн. У неё странное для современного уха звучание. Более мягкое, что ли. Гулкое. Камерное.

Не для оркестра и не для такого большого зала.

Очень душевно звучит. И трогает до глубины души.

Как клавесин отличается от рояля.

Было интересно сравнить и послушать практически инструмент эпохи Возрождения. Услышать разницу в знакомых пьесах.

А на адажио я всё-таки не смогла удержаться и заплакала. Для меня навсегда эта мелодия связана с похоронами и уходом моих любимых мужчин. И немного с предательством.

Недосказанность. Упущенная возможность поговорить.

После Костик тактично увёл Славку в гардероб. А я задержалась в фойе.

Бродила среди портретов вначале, в затем спустилась к витражной Цирцее.

Жаль, что мне не удалось увидеть витражи Нотр Дам де Пари.

В ожидании, пока Ярослав с Костиком принесут одежду, я немного озябла и обхватила себя руками.

Ко мне подошла ухоженная полноватая пожилая женщина. Смутно знакомая. Но поскольку мы ходим с Ярославом по абонементу далеко не в первый раз, то так, или иначе примелькались друг к другу.

Я нейтрально улыбнулась и отвернулась от неё.

— Милочка. Я бы на вашем месте на рассчитывала на многое, — проскрипела она мне в спину.

— А? — изумилась я, оборачиваясь и в неверии оглядываясь. А со мной ли разговаривает старушка?

— И что мой сын в вас только нашёл? — внятно произнесла дама, глядя на меня в упор.

— Извините?

— Я вас предупреждаю. У моего сына не может быть детей. Поэтому ваша авантюра с подсовыванием своего ребёнка обречена на провал. И к тому же аморальна! Оставьте свои неловкие старания, — отчитала меня эта мадам.

— Я вас не понимаю. Представьтесь, пожалуйста, и объясните внятно, что вы от меня хотите? — чуть громче, чем следовало, спросила я.

— Я хочу вас предупредить, чтобы вы не рассчитывали на многое в интрижке с моим сыном! — тоже повысила голос женщина и не думая представляться мне.

— Мама? Что ты здесь делаешь? И как ты узнала? Тебе Алевтина позвонила и сказала? Можешь ей передать, что она уволена! — подлетел Костик и, оттирая от меня свою маму, зачастил вопросами.

А старушка вперилась глазами в Славку и, кажется, потеряла дар речи. Во всяком случае, я переживала, а не упадёт ли она сейчас.