Двадцать четвертая глава

— Константин Игоревич, мы с Ярославом доберёмся своим ходом. Спасибо вам за компанию и всего доброго, — сказала я, разворачиваясь в сторону сына, на руках которого висел мой плащик.

— Ева! Разреши представить тебе мою маму, Наталью Андреевну. Мама — это моя Ева, Евгения Владимировна с сыном Ярославом, — затараторил Константин, не давая мне отойти и не умолкая ни на минуту. — Ева, не убегай. Я провожу вас. Не могу отправить вас одних.

— Прошу прощения за свои слова. Была не права, — вклинилась Наталья Андреевна.

Я вздохнула, чуть пожала плечами и взяла из рук сына свой плащ. Подумала секунду и перекинула его через сумку. Если я начну этот плащ надевать, Константин кинется за мной ухаживать.

А мне это неприятно? Я точно этого не хочу!

Мама Константина не отрывала взгляда от Ярослава и, казалось, вот-вот кинется его тискать и проверять сходство прямо здесь, в фойе.

То есть, если бы не физиономическое сходство Славки с её сыном, то меня можно упрекать? А вот если явно своя кровь, то сразу — свекровь?

Хмыкнула мысленно и перевела взгляд на Константина.

Просит прощения, или не просит, она чужая для меня женщина, мне всё равно. Как-то нет дела ни до неё, ни до её слов. Это меня не касается. Разбирайтесь там сами, кто, когда и чем обидел.

— Константин Игоревич, думаю, будет неуместно бросить пожилую маму посреди центра города одну. Не беспокойтесь. Всё нормально, — сказала я твёрдо и, переведя взгляд на Наталью Андреевну, произнесла. — Всего хорошего!

Сделала шаг в сторону Славки, улыбнулась и не успела ещё толком отойти в сторону, как услышала властное:

— Беги за ними!

— Ох, мама! Ты сегодня уже выступила. Молодец! Давай, держись за локоть. И как только про артрит свой позабыла? Прилетела на метле отгонять от сыночка девиц. Пионерка… — бухтел Костик, удаляясь от нас.

Ну и славно!

Улица встретила вечерней свежестью и морем огней. Пахнула непередаваемым запахом.

Большая Никитская поздним весенним вечером сказочно прекрасна. Мне так нравится центр любимого города! Убранные под землю провода, аккуратные тротуары, подсветка домов и деревьев.

По контрасту после музыки и мироощущения средневековья нынешний комфорт цивилизации впечатляет.

Скоростью изменений в том числе.

Миновали здание музея, в подвальных окошках которого горел свет, и кто-то там тихо и кропотливо вёл свою незаметную и немодную работу. Сам музей, словно ископаемое чудовище былых времён, насупился тёмными проёмами высоких окон на вечный праздник улицы.

Я притормозила и всё-таки надела плащик. Прохладно.

Мы вышли к зданию Манежа и можно было повернуть направо к ближайшему метро, но чем переходить под землёй эти метры, лучше пробежаться по улице, наполняясь суетой неспящего города.

Миновав ещё один осколок старого университета, вышли на всегда празднично украшенную Манежную площадь.

Меня всегда завораживает перебранная по-новой, собранная как конструктор по кирпичику новая старая гостиница «Москва». Что-то в этом есть мистическое от птицы Феникс, жизнеутверждающее.

Вселяет надежду.

Уж если можно перебрать такую громадину, то, может быть, можно и меня пересобрать заново.

Может быть, мне подкорректировать в себе пару кирпичиков.

Психолог, к которому меня привёл Пётр Васильевич, говорила, чтобы я не торопилась. Что всё дело в моих желаниях. Что я сама не хочу чувств и потрясений. Возможно, она права и сейчас приходит время моих перемен!

Я люблю центр вечером. Вечно молодой и неспящий город словно пульсирует энергией и драйвом. Мигают лампочки иллюминации, меняются сигналы светофоров, стабильной яркой нотой звучит подсветка зданий. Причём, если находишься за рулём автомобиля в этот момент, то так ярко не чувствуешь биение пульса города. Нужно врасти ногами. Поймать это чувство, когда идёшь пешком, наступая на древние камни площадей.

Энергичное биение жизни моего города не даёт мне унывать и наполняет меня надеждой. Всегда.

Всё можно исправить, пока ты живой!

Я люблю вход в «Театральную». Это как эхо ступеней того храма театра, что есть где-то там, вдали. Нравится камень колонн и мрамор облицовки.

В общем, спустилась в подземку я с совершенно другим настроением. Почти с надеждой. Во всяком случае, бодрой и молодой.

На «Университете», как обычно, вне пикового времени, людей было немного, и наши с Ярославом шаги гулко отдавались эхом в высоких сводах станции.

Я совершенно расслабилась этим вечером. Позволила себе быть беззаботной и лёгкой. Забыла думать об угрозе. Привыкла к безопасности и к охране за последнее время.

Сегодня, в связи с концертом и зная, что возвращаться мы будем не одни, я отпустила Николая. А внезапное знакомство с мамой Константина меня немного дезориентировало. Я забылась.

А зря!

Пожалела о своей весенней беспечности сразу в лифте. Вдруг нестерпимо захотелось вернуться, повернуть назад. Застопорить лифт.

Я нашла в телефоне номер охранника, но не успела нажать на вызов, потому что в этот момент мы уже приехали на наш этаж, и я первая сделала шаг вперёд на освещённую площадку.

Как чувствовала, что не стоит выпускать Славку впереди себя.

Меня спасло то, что перед выходом из лифта я споткнулась о порожек, поэтому вылетела быстро и по другой траектории, взмахнув руками. Поэтому удар пришёлся не по голове, а по предплечью, острой болью прошив насквозь и вышибая слёзы.

От шока я сжала аппарат сильнее, и как потом выяснилось, нажала на вызов.

— Ты! — зашипел Александр Петрович, замахиваясь какой-то резиновой штукой.