ГЛАВА 14 · ПОЛ
Похороны — те же семейные сборища, только мрачные.
Я смотрю на закрытый гроб отца. Странно думать, что в нём лежит человек, которым я когда-то одновременно восхищался и которого ненавидел.
И любил?
Да. Любовь там была. Но холодная. Отстранённая. Далёкая.
Я хотел бы, чтобы всё было иначе.
— По крайней мере, ты теперь с мамой, — бормочу, рассматривая отполированное дерево крышки. Ясень, конечно, как и положено по традиции нашей семьи. — Наверное, ты должен ей пару извинений за то, как решил всё устроить.
И это ещё мягко сказано. Наша мать никогда не захотела бы, чтобы мы проводили всё время в школах-пансионах, чтобы садами занимался персонал, а наши обеды и игры тоже перешли под присмотр ещё большего количества прислуги. Она всегда говорила, что наше богатство слишком легко позволяет нас разделить, и, полагаю, была права.
— Передай ей, что мы все по ней скучаем, хорошо? Но я прослежу, чтобы прошло ещё немало времени, прежде чем кто-то из нас к вам присоединится.
И я имею это в виду каждой клеточкой своего существа.
Всю взрослую жизнь я пытался вылепить из себя идеального среднего сына, чем бы это ни было, но насколько бесполезным это оказалось? Я больше не собираюсь тратить время на все эти глупые условности. Старший. Младший. Средний ребёнок. Какое значение имеет хоть что-то из этого, когда двое членов моей семьи лежат в гробах передо мной?
Я перехожу к гробу Лютера и знаю, что его сохранённая рука специально согнута вокруг урны, в которой лежит то немногое, что команда судмедэкспертов смогла извлечь из месива, оставшегося от службы безопасности. Я хотел бы ещё раз посмотреть на его лицо, но такой возможности просто нет. Её у нас украли, отняли… Мы не знаем кто, но я уверен до глубины души: они зло. Иначе быть не может.
Враги у нас, конечно, есть. У какой волчьей стаи их нет? И найдутся те, кто, без сомнения, хотел бы свергнуть любую из трёх семей перевёртышей, правящих Восточным побережьем. Но трудно представить, что кто-то из них зашёл бы настолько далеко, когда последняя официальная война стай была ещё в далёкой юности моего отца.
— Привет, Лютер, — бормочу я, проводя рукой по его гробу. Это не совсем то же самое, что держать его за руку, но когда мы вообще в последний раз это делали? Расписание Лютера как старшего сына и наследника было забито под завязку и даже больше. То немногое свободное время, что у него было, он проводил, убегая в волчьей форме, чтобы снять стресс, или занимаясь чем-то в одиночку. Всегда сам по себе. Раньше я никогда об этом не думал, но теперь не могу не задаваться вопросом: сломался ли он под давлением так же, как Крис к нему рвался? Или, может, он смирился со своей участью. Откуда мне знать, если я никогда с ним не разговаривал?
Конечно, мы говорили свои «привет» и «пока». Свои «как дела». Говорили о наших обязанностях. Но ничего сверх этого. Я не знаю, оставался ли его любимым фильмом «Нечто» Джона Карпентера. Я даже не знаю, любил ли он суши. А ведь мы братья.
Были.
Это время закончилось. Оно исчезло прежде, чем я вообще понял, что такое возможно, а теперь я… я…
Кто я?
Больше не третий сын, больше не средний ребёнок. Я столько лет строил себя вокруг этой роли. Что от меня осталось, если её больше нет?
— Тук-тук, — произносит мягкий голос вместе с тихим стуком в дверь.
— Входи.
Мне не нужно оборачиваться, чтобы понять, что это Черри, и я слушаю, как она входит в зал прощания и медленно подходит ко мне.
— Люди только начинают прибывать. У нас часть охраны работает парковщиками, и прямо сейчас они проводят скрытые проверки и докладывают обо всём.
— Уверен, все эти данные радуют Криса, — бормочу, всё ещё глядя на гроб Лютера. Боже, я даже не знаю, чем мой старший брат любил заниматься, чтобы расслабиться, кроме бега. Играл ли он в видеоигры, как Джексон? Читал, как Крис? Гладил ближайшее животное, какое мог найти, как Пенелопа?
— Забавно, а я бы подумала, что куча данных — это скорее твоё.
Она права. Обычно я находил бы утешение в цифрах и наборах данных. Потому что именно это я приносил в семью.
Всё, конечно, сильно изменилось.
— Когда-то было. Теперь уже не так помогает.
Черри кладёт руку мне на предплечье.
— Хочешь поговорить о настоящем шедевре, который ты тут рисуешь?
Я улыбаюсь — едва заметно, но всё же. Трудно поверить, что прошло чуть больше полутора недель с тех пор, как я вошёл в то жуткое место преступления, а потом встретил не-совсем-экстрасенса. С тех пор как ей пришла идея использовать похороны как ловушку, наши дни слились в сплошную подготовку.
Я до сих пор не в особом восторге от мысли, что Пенелопа покинула своё безопасное место, чтобы рисковать жизнью вместе с нами в Америке, но, к счастью, она добралась домой с целым сопровождением охраны после частного рейса вместо обычного коммерческого. И хотя я был так рад увидеть её и впервые за два года обнять, мне всё равно очень не по себе от того, что она так напрямую оказалась в опасности.
— Не в этот раз. Я предельно ясно осознаю всё, что чувствую, — и коктейль выходит ещё тот. Но всё же под тяжестью и путаницей всего этого приятно знать, что Черри видит меня именно таким, какой я есть, видит, что мои эмоции творят внутри, и не осуждает меня за это.
Она и правда нечто особенное.
— Понимаю, — она молчит пару секунд, а я уже успел усвоить: это значит, что у неё одновременно проносится примерно дюжина разных мыслей со скоростью около восемьдесят километров в час. Я не могу представить, каково это — жить в её голове, и, хотя восхищаюсь тем, на что она способна, это, должно быть, выматывает. — Хочешь рассказать мне о них?
— О моём отце и брате?
— Да.
— Уверен, ты провела своё исследование.
Черри очень умело выясняет всё, что ей только может понадобиться по любой теме, ныряя глубоко в интернет. Я не знаю, это особенность СДВГ или что-то в её способностях заставляет её поглощать информацию, как двухэтажный сэндвич с двойной порцией маринованных огурчиков, но не спрашиваю. Не стоит разрушать мистику.
— Ну, да, провела. Но это не они. Конечно, я знаю, что твоего отца звали Каспиан, а брата — Лютер. Знаю, что твой отец после смерти жены так и не женился снова, а твой брат ни разу не заключал брачный контракт, по крайней мере, такой, который дошёл бы до юридически зарегистрированного соглашения. Я знаю их дни рождения. Знаю, в каких колледжах они учились. Но это не они. Это не то, что важно.
И снова, даже без экстрасенсорных сил, Черри точно знает, что творится у меня в голове. Это и правда жутковато.
— Если бы я рассказывала тебе о своей матери, я бы сказала, что она была сильной, да, и притягательной. Но первая история, которую я, наверное, рассказала бы, была бы о том периоде, через который проходит каждый ребёнок, когда я была уверена, что под моей кроватью живёт монстр.
Я закрываю глаза, представляя историю, которую она сплетает. Как ни странно, мне легко мысленно увидеть Черри маленьким ребёнком: платиново-светлые волосы почти прозрачные, щёки округлённые детской пухлостью.
— Простые проверки не помогали. Мне всё равно снились ужасные кошмары, и я клялась, что чувствую, как оно приподнимает кровать. Так что, когда из-за недосыпа у меня начались детские мигрени, мама устроила для меня круг прорицания и разыграла ритуал изгнания. Я говорю про полный набор: свечи, музыка, стук и гонг. Она выложилась на все сто. А чтобы я точно чувствовала себя в безопасности, она взяла раскладушку и целую неделю каждую ночь спала рядом с моей кроватью.
Черри улыбается этим воспоминаниям.
— Вот такой она была. Вот что имеет значение. И ещё то, как она постоянно забывала, что очки у неё на голове, когда искала их. И как прямо перед приходом клиента спрашивала, нет ли у неё помады на зубах, а потом показывала мне самую дурацкую улыбку на свете. Она была ароматом чёрного кофе утром, после обеда и после ужина. Мягкими объятиями и ещё более мягкими словами. Всеми книгами и этим особенным запахом бумаги. Она была бо̀льшим, чем я когда-либо смогу тебе рассказать. Гораздо бо̀льшим.
Наконец она поворачивается и смотрит на меня. Даже боковым зрением я вижу, что её разноцветные глаза смотрят на меня умоляюще.
— Так что да, если хочешь, почему бы тебе не рассказать мне, какими они были на самом деле?
Учитывая, что я видел, как её многочисленные художественные принадлежности разлетаются во время наших… похождений в её комнате для рукоделия, не знаю, почему меня так удивляет, насколько искусно она говорит. Черри такая же сложная, как чувства, спутавшиеся внутри меня, и это кажется невозможным рядом с тем, как легко с ней общаться.
— Я… — тяжело сглотнув, я ищу что-то, что показало бы настоящих их, потому что это ведь точно должно быть. — Мой отец не был особенно тёплым человеком. И, думаю, он всегда обижался на Джексона, хотя очень старался этого не делать. Но даже после смерти мамы, если кто-то из нас заболевал, он мгновенно переходил в режим сиделки.
— Я думала, вы, ребята, не особо болеете? По крайней мере, если не считать нескольких очень специфических болезней перевёртышей.
Конечно, она и об этом знает.
— Это начинает работать только после того, как мы достигаем полового созревания и впервые обращаемся. До этого мы болеем гриппом, простудами, почти всем, чем может заболеть обычный человеческий ребёнок. Плюс в том, что в детстве у нас нет аллергии на серебро или волчий аконит, как после того, когда мы получаем животную форму.
— Ну, звучит как тот ещё вынос мозга.
— Так и есть, но когда с новообратившимся перевёртышем происходит столько всего другого, это отходит на второй план.
— Понимаю. Значит, отец заботился о вас, когда вы болели?
— Не просто заботился. Он превращался во Флоренс Найтингейл81 с безлимитным бюджетом, чтобы нас баловать.
Я умолкаю, посмеиваясь, когда на поверхность всплывает одно конкретное воспоминание.
— У Пенелопы были огромные миндалины и аденоиды, и врачи ждали её первого обращения, чтобы восстановление после операции прошло легче и быстрее, но всё стало слишком серьёзно после того, как в тринадцать лет она дважды переболела стрептококковой ангиной с вторичной инфекцией. Ты бы видела, как отец с ней носился. Он взял две недели отпуска и поставил будильники на телефоне для каждой дозы лекарства, а ещё чтобы проверять, достаточно ли она пьёт, не голодна ли и даже не скучно ли ей. Более того, у его помощника и всего нашего домашнего персонала тоже были эти уведомления. Если через пять минут после сигнала они не видели, что отец его отменил, они должны были немедленно проверить её. Она получила две разные игровые консоли, включая портативную, кучу игр, плюшевого единорога размером с неё саму и кровать побольше, чтобы единорог мог спать вместе с ней.
Я забыл это воспоминание, и оно наполняет меня теплом, к которому я не был готов.
— Когда после операции прошло несколько дней, он пригласил любимого автора Пенелопы на чай, а потом каждый вечер читал ей эту книгу, если только она не хотела смотреть документалки о природе или судебные процедуралы. Ещё он познакомил её с «Блондинкой в законе», и она ей очень понравилась.
— Звучит чудесно, — тихо смеётся Черри.
— Так и было. Правда было. И несмотря на их с Джексоном проблемы, с Джеки он был таким же. Держал его за руку, когда тот сломал руку, карабкаясь по стене, урчал успокаивающими субгармониками82 всякий раз, когда Джек плакал у стоматолога, а стоматологов он всегда ненавидел. Отец был защитником до мозга костей.
— А что насчёт Лютера?
— Лютер был… добрым. И тихим. За лето прямо перед тем, как получил своего волка, он вымахал почти на четверть метра. Все твердили, каким громадным альфой он станет. Что отцу придётся за ним приглядывать, потому что он будет сущим бедствием. Но он просто… не был таким. Он играл в футбол и пошёл в борцовскую команду, конечно, но ещё попробовал себя в театре. Успел сыграть всего в паре пьес, пока его расписание как предполагаемого наследника не стало слишком плотным.
Но было ли это чем-то глубже поверхности? Нет. Я копаю глубже, в воспоминаниях, полных паутины и слабых отголосков.
— Он очень увлекался спецэффектами в фэнтези, научной фантастике и фильмах ужасов. Раньше говорил, что хочет посетить студию, которая серьёзно этим занимается, в Австралии. Или… кажется, в Новой Зеландии? У него были все расширенные версии «Властелина колец» и «Хоббита».
— Думаешь, он стал бы актёром, если бы ему не пришлось быть альфой?
— Нет, ему, кажется, никогда особо не нравилось быть в центре внимания. Но, может, это потому, что он и так получал его слишком много как наследник альфы нашей стаи. Думаю, он скорее занялся бы закулисной работой и созданием фильмов.
Хм. По какой-то причине я никогда не думал о том, что Лютер сделал бы со своей жизнью, если бы у него был выбор. Ему всегда было суждено стать альфой.
Это было не очень справедливо, правда?
— Он был хорошим братом. После смерти мамы мне начали сниться кошмары. Тот день, когда она рухнула. До этого беременность шла отлично, так что ничто нас не предупреждало. В один момент она смеялась, а Крис растирал ей ноги, а в следующий у нас дома были все целители, которых мы только смогли достать.
Я кривлюсь, вспоминая то ужасное время.
— В кошмаре я снова и снова переживал тот день. Каждый раз пытался сделать что-то иначе, предупредить её, позвать врача, что угодно, до чего мог додуматься ребёнок и что могло бы помочь. Ничего не срабатывало. Она всегда умирала.
Слёзы застилают мне глаза, когда я внезапно сталкиваюсь со всем, что потерял, со всем, что потеряла вся моя семья. Мы пытались делать вид, будто всё в порядке, и просто жить дальше, но на самом деле никто из нас так и не оправился. Разве нет?
— Я видел, как моя мама умирает десятки раз, и каждый раз, когда просыпался с криком, Лютер был рядом. Он держал меня, пока я не переставал плакать, а потом укладывал спать в своей кровати. Слишком много ответственности для ребёнка, если честно.
— Думаешь, после смерти мамы на всех вас свалилось слишком много ответственности?
— Возможно, — делаю глубокий вдох и пытаюсь успокоить эмоции не потому, что мне стыдно, а потому, что они личные и уязвимые, а в комнате вот-вот окажется целая толпа знакомых и незнакомых людей, которые будут на меня смотреть. — Но это разговор для другого раза.
— Понимаю, — говорит Черри, и кажется, что она правда, по-настоящему понимает. — Думаю, они оба гордились бы тобой.
— Правда? — я не могу сдержать сухой, горький смешок, который вырывается из меня.
— Конечно. Почему ты говоришь это таким тоном?
Пришло ли время быть до боли честным? Возможно. Всё равно я не смог бы солгать Черри, даже если она солгала мне.
— Все те вещи, которых мой отец хотел для нас, всё, что я должен был сделать… в основном я просто его подвожу.
— Я ни на секунду в это не верю. Правда не верю. Я понимаю, у твоего отца были недостатки, и, честно говоря, твоя семья — полный бардак, но ты не можешь сказать мне, что человек, который хранил ящик, полный сокровищ, чувствовал к вам что-то кроме глубокой и неизменной любви.
Её ладонь перемещается с моей руки на мою кисть и ложится туда, как прохладный компресс.
— Я знаю, без единой капли сомнения, что он гордится тобой, Пол.
У меня нет слов, чтобы ей ответить. Когда смотрю на неё, я вижу в её взгляде близость, которую, кажется, ещё не заслужил. Как Черри может смотреть на меня так, словно знает меня настолько хорошо? Как в этих разноцветных глазах может быть столько заботы?
— Спасибо, — в конце концов говорю я. Весь мой отточенный словарный запас умирает на языке, оставляя только самое простое.
— Всегда пожалуйста. Правда.
Киваю, горло сжимается, но от необходимости углубляться дальше в мой испаряющийся словарный запас меня спасает ещё один тихий стук в дверь. На этот раз входит Пенелопа.
— Гости вот-вот начнут заходить. Пора занять позиции.
— Спасибо, — говорю, мягко убирая руку от Черри и выпрямляюсь. Если сестра что-то и думает о напряжённых феромонах, которые я испускаю, она ничего не говорит. Просто ждёт, пока я подойду к ней, а потом целует меня в щёку.
Господи, когда она в последний раз так делала? Может, когда уезжала получать магистерскую степень? Похоже, стараясь быть лучшей семьёй альф для нашей стаи, мы потеряли понимание того, что значит быть семьёй. Я намерен это изменить.
Если мы выживем.
— Пойдём займём наши места.
Людей так много.
Я остро осознаю не только то, сколько людей в нашей стае, пусть она и разбросана по разным местам, но и приблизительную численность стай двух других великих семей. Между стаями Марченди, МакЭлрой и Бушар мы практически могли бы составить целый город.
— Мы глубоко соболезнуем вашей утрате, — говорит альфа МакЭлрой, подходя ко мне и пожимая руку.
— Спасибо, — бормочу я фразу, которую сегодня мне предстоит повторять очень часто.
Альфа — невысокий, проницательный мужчина, не злой, но довольно известный своей прижимистостью. Он всегда ищет какую-нибудь скидку и устроил достаточно пересмотров контрактов, чтобы оправдать всю мою карьеру в семье.
Но злым человеком он не был. Судя по всему, он ведёт для своей стаи всевозможные программы, включая программу грамотности «книга в месяц». Насколько я слышал, идею он взял у легенды кантри (или это была поп-звезда?) и она имела огромный успех.
— Соболезную вашей утрате, — говорит его жена. Я плохо её знаю. Меня не особо интересуют светские сплетни, но, насколько известно, она довольно нелюдима и ненавидит толпы.
Трудно смотреть на кого-то из них и думать, что именно они могли назначить награды за головы моих родных и нанять магического ассасина, чтобы убить моего отца и брата.
— Соболезную вашей утрате.
— Искренне соболезную.
— Соболезную вашей утрате.
— Сожалею.
— Очень вам сочувствую.
И так продолжается снова и снова: вся линия их детей, потом их высшее окружение, пока не наступает очередь семьи Шевалье. Семья Шевалье возглавляет стаю Бушар, и они всегда везде опаздывают, так что меня удивляет не то, что они идут после МакЭлрой, а то, что они вообще оказались так близко к началу очереди перевёртышей, ждущих возможности выразить соболезнования. Я ожидал, что они будут ближе к концу.
— Соболезную вашей утрате.
— Так жаль, так жаль…
Эти фразы начинают сливаться в бессмысленные звуки, в бесконечный гул, который служит фоновым шумом для мрачного сборища.
Похороны должны быть празднованием жизни, но в нашей встрече нет ничего даже отдалённо похожего на это. Если бы мне пришлось гадать, я бы сказал, что дело в том, что большинство людей либо любопытны, либо потрясены внезапными смертями, потому что подробности убийств ещё не обнародованы, а остальная часть моей семьи настороже и ждёт, что кто-нибудь ворвётся и попытается нас убить. Не совсем рецепт для безудержного веселья.
Хм, я начинаю звучать как Черри.
Полагаю, она так влияет на людей.
После двух других великих семей перевёртышей Восточного побережья подходит немало их командной верхушки, а затем Паррасида. Без сомнения, Александрия подготовила немало всего для трапезы после похорон. Кейтеринг вообще не был в поле моего внимания, но кто-то этим занялся. Я, честно говоря, даже не уверен кто.
— Это поистине трагедия, — говорит их отец. Я с ним особо не общаюсь. Это скорее по части Криса, поскольку он занимается контрактами с персоналом. Среди Паррасида нет волков, если не считать тех, кто вошёл в род через брак, но у них всё равно есть навыки, которые помогают всем великим семьям. И всё же я ценю, что это предложение обходится без слова «утрата», поэтому беру его руку и пожимаю.
Затем его жена. Она чаще бывала в нашем доме, когда моя мать была жива, отчасти потому что они вместе работали в саду, отчасти потому что давала уроки дикции Крису, Пенелопе и мне, когда мы были младше. Она довольно суровая женщина, но не злая, и у неё был какой-то невероятный дар к розам. Она всегда говорила, что их поцелуи — от существ извне, или что-то в таком же чудаковатом духе, которым увлекаются более мистически настроенные перевёртыши.
Потом их сын и дочь, обоих я никогда не видел вне их обычной формы. Они не столько выражают соболезнования, сколько склоняют головы и кланяются, но я принимаю это как есть.
— Кто-нибудь догадался принести перчатки? — тихо бормочет Джексон, когда они идут дальше. Только недостаточно тихо, учитывая, что мы в соборе, полном перевёртышей. — Чувствую, ладонь у меня отвалится, если придётся пожать ещё одну руку.
— Глазами воспользуйся, — шепчет Пенелопа. — Очередь выходит за дверь.
— Таково бремя всеобщего обожания, — вздыхает он.
Ну да. Именно оно.
Как ни странно, этот крошечный кусочек лёгкости помогает мне пережить, казалось бы, бесконечную череду соболезнующих. Я ценю их добрые слова, правда ценю, но трудно не раздражаться, когда всё, чего я хочу, — чтобы наша ловушка сработала и справедливость восторжествовала.
К сожалению (или к счастью?) во время прибытия гостей ничего не происходит, и вскоре все скамьи заполняют несколько сотен перевёртышей и людей, близких к перевёртышам. Внезапно я начинаю сомневаться во всём нашем плане. Неужели ассасины нападут при такой огромной толпе? А если странный, лишённый эмоций ассасин всё ещё существует и не является каким-нибудь призраком, которого кто-то призвал магией… что ж, тоже не похоже, что он просто ворвётся сюда.
Возможно, я так жаждал хоть какого-то подобия катарсиса, что одно за другим принимал плохие решения. Нельзя сказать, что подпольный рынок, через который мы прошли, сильно помог. На самом деле мы там влипли в довольно серьёзные неприятности, и я уверен, что последствия ещё…
— Примите мои соболезнования в это, уверена, очень тяжёлое для вашей семьи время.
Я резко поворачиваю голову в сторону высокой, гибкой женщины, полностью одетой в белое.
Да ни за что.
Не может быть, чтобы настоящая Шёпот пришла на похороны!
Дерьмо.
Вообще-то, одного ругательства мало. Дерьмо, дерьмо, дерьмо, дерьмо!
Я смотрю, полностью и окончательно ошарашенный, как Джексон говорит ей что-то вежливое, а потом она проделывает тот же ритуал с Пенелопой. Кажется, ни один из них понятия не имеет, кто она такая (да и с чего бы?) и не улавливает запах моего волнения. Вероятно, потому что я и так уже источаю более чем достаточно несчастных феромонов, а вокруг буквально сотни других перевёртышей.
Наконец она доходит до меня, и я готовлюсь подать сигнал. Наверняка это Шёпот, которая решила дерзко заявить, что именно она стоит за заказами?
Даже если для меня это не совсем складывается.
— Здравствуй, друг, — говорит она, голос у неё гладкий и спокойный. Странно видеть на её лице такое благожелательное выражение, когда в прошлый раз, когда я её видел, она визжала, пока Черри поджигала её лозы. — Какая неожиданная встреча.
— Да, трудно представить место более странное для встречи, чем похороны моего альфы и наследника альфы, — сухо отвечаю я. В голове, однако, я стремительно решаю, как именно разыграть эту ситуацию. Потому что, как бы сильно мне ни хотелось подать сигнал и захлопнуть челюсти нашей ловушки, это всё равно не кажется… правильным.
Может, Черри правда на меня влияет.
— И правда, весьма странно. Особенно учитывая, что я немного покопалась насчёт своих грубых гостей, которые так внезапно ушли. Знаешь, что я выяснила? Выяснила, что альфа и наследник в тех гробах на самом деле твои кровные родственники. Разве не так, Кристофер ВанМарк, старший выживший сын Каспиана ВанМарка?
Я моргаю, глядя на неё, и задаюсь вопросом, понимает ли она, что драматичность её злодейского разоблачения совершенно проходит мимо меня.
— Я Пол.
— Прошу прощения?
— Я Пол. Третий сын. Крис вот, — жестом указываю на брата рядом со мной, который как раз заканчивает беседовать с гостем.
— Что я? — спрашивает он.
— Ничего, — говорю я. — Просто нагоняю упущенное с бывшей коллегой. Хороший шанс сделать глоток воды, если хочешь.
— Отличная идея.
Он поворачивается, чтобы так и сделать, а я снова смотрю на Шёпот, которая выглядит заметно сдувшейся.
— Я… я не нашла никакой информации ни о каком среднем сыне. Только о наследнике, втором ребёнке, потом о тусовщике, за которого назначена награда, и одной дочери.
Я бы рассмеялся, будь ситуация любой другой. Но смеяться на похоронах своей стаи выглядело бы не лучшим образом, поэтому вместо этого я просто пожимаю плечами.
— Участь среднего ребёнка, полагаю.
— Верно. Ну… — она прочищает горло и бросает взгляд на очередь за своей спиной. — Тогда мы поговорим позже, Пол. Я правда пришла выразить уважение. Я бы предпочла быть союзником, а не врагом.
— Полагаю, моя фамилия имеет к этому какое-то отношение?
— Конечно. Влиятельные друзья в высоких кругах и всё такое.
— Естественно.
Ещё раз пожав мне руку, она идёт дальше, к Крису. Интересно, что Черри думает об этом разговоре, если вообще его видела?
Она — наша единственная свободная фигура, незакреплённая точка в нашей расстановке. С её способностью видеть эмоции людей ей нужно перемещаться как вздумается, подмечая любые отклонения или улики, которые остальные из нас увидеть не могут. Это важнейшая часть плана, но я не могу отрицать, что скучаю по ней. Даже просто иметь её рядом, кажется, помогло бы немного развеять глубокую мрачность.
Что, конечно, чертовски странная мысль о женщине, которую я знаю меньше двух недель.
И всё же нам всем нужно сделать всё возможное, чтобы дать ей как можно больше времени бродить и расследовать, поэтому я продолжаю пожимать руки, продолжаю слушать бесконечные банальности и стараюсь не выглядеть так, будто что-то замышляю. К тому моменту, как поток соболезнующих рассеивается, мы все вымотаны, а похороны вот-вот должны начаться.
— По местам? — шепчет Джексон, снова слишком громко, но по крайней мере это звучит так, будто он спрашивает, начинаем ли мы церемонию.
— Ещё нет, — отвечаю я. — Быстро освежимся в комнате ожидания.
— Точно, точно. Я забыл.
Справедливо. Это маленький шаг в плане, так что я не могу его винить. Но с нашим метаболизмом лучше заставить себя как следует напиться, быстро перекусить и взять несколько минут, чтобы нормально переключиться на, возможно, худшую часть всего нашего дня.
Произнесение речи.
Для семьи, где каждый в разные периоды жизни учился публичным выступлениям, никто из нас их не любит, твёрдый ноль из пяти. Ну, теперь четверо, полагаю. В этой части нам не повезло, но, по крайней мере, мы не совсем не в своей стихии. Просто наслаждаться этой стихией мы не собираемся.
По дороге в комнату ожидания я ищу взглядом Черри, но нигде не замечаю её бледно-розовых волос. Зато замечаю дополнительную охрану, которую мы наняли. По крайней мере, этот выбор не выглядит подозрительно. Для одной из трёх главных семей перевёртышей Восточного побережья совершенно нормально иметь много охраны на таком мероприятии. Я просто благодарен, что кто-то из них вообще захотел работать на нас после того, что случилось с личной охраной моего отца.
В комнате ожидания мы делаем то, что должны, — собираемся с силами, а потом выходим, чтобы начать церемонию.
Первым говорит старейшина. Бывшему альфе стаи МакЭлрой уже почти сто семьдесят. Мы, перевёртыши, живём долго, но даже для нас это считается весьма преклонным возрастом. Он произносит несколько добрых и ободряющих, пусть и трудноватых для понимания слов, а затем слово берёт священник.
Мы не то чтобы религиозны, особенно не в духе наших предков и двуликих или волчьих божеств, которым они поклонялись, но и не то чтобы совсем нерелигиозны, поэтому в его надгробной речи я нахожу некоторое утешение.
А потом наступает наша очередь.
Первым идёт Крис, потому что теперь он старший в нашем роду и тот, от кого большинство ожидает, что он возглавит стаю как альфа, хотя уверен, что в ближайший год или около того появятся претенденты. Я лишь надеюсь, что они подождут, пока расследование не закончится. Впрочем, большинство из них даже не знает, что расследование вообще идёт.
— Спасибо всем, что пришли сегодня. Жаль, что мы встретились по такой печальной причине, но я всё равно благодарен вам за присутствие. Мой отец, Каспиан ВанМарк, вёл эту стаю сорок три года мира и процветания. Лично я всегда буду говорить об этом наследии с гордостью и глубоким уважением…
Речь Криса оказывается куда добрее, чем я ожидал. Не то чтобы я думал, словно он намеренно будет жестоким или грубым, но я не ожидал тёплых историй и того, что он покажется таким уязвимым. Пенелопа помогла ему её написать? Черри? Или я знаю Криса так же плохо, как знал Лютера?
Тревожная мысль, но у меня нет времени надолго на ней задерживаться, потому что наступает моя очередь говорить.
Путь к трибуне кажется бесконечным: на меня смотрят сотни глаз, и каждый прожигает во мне свою маленькую дыру. Настоящий трипофобный83 кошмар, и я предпочёл бы оказаться где угодно, только не здесь.
Но я не могу. И не только из-за какого-то отвлечённого плана. А потому что это моё последнее прощание с отцом и братом, и даже угроза того, что кто-то пытается вырезать наш род, не стоит того, чтобы потерять этот момент.
— Спасибо всем, что сегодня разделяете скорбь моей семьи, — говорю, глядя на все эти лица. Одна часть моего разума поражается собравшемуся здесь сообществу, другая задаётся вопросом, не разорвал ли кто-то из присутствующих мою семью на части. Сочетание не из приятных. — Сегодня вы, без сомнения, услышите, как многие будут говорить об удивительных достижениях и заслугах моего отца, а также о растущем списке достижений моего брата Лютера, но я хотел бы поговорить о другом.
Я умолкаю, и на миг у меня возникает искушение просто… не делать этого. Не быть уязвимым. Не открываться перед сотнями незнакомцев. Не показывать чувствительные и нежные части себя, которые не слишком подходят сыну в линии наследования.
Но если Черри и научила меня чему-то, так это тому, что эмоции могут невероятно объединять людей, становиться связью, которая по самой своей сути скрепляет всех вместе.
Так что я продолжаю:
— Но я хотел поговорить о маленьких моментах между большими событиями, о том клее, который заполняет все промежутки между ними и из которого на самом деле складывается жизнь, — по скамьям прокатывается лёгкий удивлённый шорох, но я не обращаю на него внимания и рассказываю им те же истории, что рассказывал Черри, только чуть более отточенно. Потом я говорю о ящике сокровищ моего отца и о том, как после первого обращения Лютер пережил период, когда случайно ломал вещи, если сжимал их слишком сильно.
Открытого смеха это не вызывает, но ничего страшного. Я и не стремился к этому. Зато тут и там слышатся смешки, феромоны меняются в лучшую сторону и, что важнее всего, на лицах моих братьев и сестры появляются слабые улыбки.
Я решил: если я чувствовал себя таким оторванным, значит, они тоже. И я хочу, чтобы они знали, что надежда есть. Хочу, чтобы они знали: мы можем двигаться дальше как настоящая семья, которая действительно видит и понимает друг друга, а не как рассеянная, разрозненная группа, в которую мы превратились.
— Я буду ужасно скучать по отцу и брату, и шрамы от их потери не стереть нашим исцелением перевёртышей. Эта потеря — рана и для нашей стаи, и её отголоски, без сомнения, разойдутся по нескольким штатам. Даже со всеми их недостатками, даже со всеми выборами и победами, которые у них отняли, они останутся в наших сердцах. И я счастлив хранить их там.
Раздаются редкие, уместные для похорон аплодисменты, когда я заканчиваю. Меня удивляет чувство завершённости, которое начинает прокрадываться внутрь. Оно не полное и не будет полным, пока ассасин на свободе. Но это микродоза, за которую я очень благодарен.
Я сажусь, и Пенелопа похлопывает меня по руке, затем встаёт и шагает к трибуне, немного покачиваясь на каблуках.
— Собратья-перевёртыши, — начинает она, и я слегка морщусь. Я много раз слышал, как Пенелопа отрабатывает споры или вступительные речи в команде дебатов, и это звучит куда скованнее, чем её обычная манера. Впрочем, это похороны, а не учебный суд, так что, вероятно, между ними есть одно-два отличия.
Например, мёртвые люди.
— Мы собрались здесь сегодня…
Дальше она не успевает, потому что мир взрывается.
В одно мгновение лицо моей сестры сохраняет сдержанное, виновато-скорбное выражение, а в следующее витражный купол крыши над ней разлетается вдребезги, осыпая всё вокруг радужными осколками.
Люди вскрикивают, и мы все вскакиваем на ноги. Но не раньше, чем фигура в плаще падает вниз и пронзает Пенелопу серебряным мечом.
— Сейчас! — кричу я, бросаясь вперёд, чтобы обратиться.
Примерно тысяча и одна вещь происходят одновременно.
Теперь уже почти все кричат, вскакивая со своих мест: большинство устремляется к дверям, кто-то движется вперёд, к нам, а кто-то и вовсе застывает на месте. Те, кто с детьми, выводят малышей, и наша охрана у дверей бросается им помогать.
Однако другая наша охрана, те, кто хорошо обучен ближнему бою, начинает врываться из всех боковых дверей, которые не ведут к выходу. Не-перевёртыши среди них вооружены различным оружием против разных сверхъестественных существ, а все перевёртыши уже начинают принимать животные формы.
Ассасин, закутанный в плащ и тяжёлые одеяния, пытается рывком вытащить меч из Пенелопы. Но её теперь уже каменные руки поднимаются и сжимают клинок, удерживая его на месте, а голова поворачивается полностью назад.
— Спорю, ты думал, всё пойдёт иначе, — говорит она, фыркая.
У подменыша, которого мы наняли, есть склонность к драматизму. Наверное, театральный ребёнок.
Впрочем, этот театральный ребёнок знает, когда пора валить к чёртовой матери, потому что, когда ассасин от неожиданности отдёргивается, подменыш отпускает облик Пенелопы, и тот расползается, как мел на асфальте под дождём, возвращаясь в его слегка желеобразное, яичного цвета нейтральное тело. Он прогибается назад и удирает прочь, чтобы принять другую форму.
Это куда более жутко, чем я ожидал.
Но я не позволяю этому меня остановить. Ещё до того, как последняя кость становится на место, я уже несусь вперёд, оскалив зубы. Хотя я нечасто сражаюсь в волчьей форме, что-то пробудилось во мне во время нашей вылазки на преступный базар. Я чувствую связь со своим волком сильнее, чем когда-либо, и наконец готов отомстить за павших брата и отца.
И я не один. Крис и настоящая Пенелопа уже обратились и несутся вперёд, щёлкая челюстями, вместе со старшим сыном МакЭлрой и племянницей Шевалье.
И… Шёпот?
Этого почти достаточно, чтобы я сбился с шага, но мне удаётся поймать ритм и продолжить мчаться вперёд.
Я не первый добираюсь до ассасина. Один из охранников оказывается там раньше, но не успевает даже поставить лапу рядом с трибуной, прежде чем ассасин взмахивает мечом и из него вырывается настоящая молния, врезаясь в нанятого волка и отбрасывая того назад.
Но достаётся не только ему.
Те же разряды электричества расходятся к пяти ближайшим сотрудникам вокруг него, и все валятся на пол дёргающимися кучами.
— Осторожно! Колдун! — выкрикиваю на языке перевёртышей. Это мог быть и какой-нибудь другой могущественный маг. Я не то чтобы эксперт.
Хотя я знаю немало владеющих магией на профессиональном уровне, я не знаю ни одного без эмоций. Возможно, они используют заклинание, чтобы их скрывать. Если такое возможно, кажется, Черри должна была бы об этом знать. И у ассасина-колдуна нет причин заранее прятать эмоции заклинанием, потому что кто в мире мог бы предсказать, что я в итоге найму…
Ну, настоящего экстрасенса, но, насколько я знаю, с ними у нас полный дефицит.
Хотя у меня не так много опыта в боях с ними, я знаю: ключ к сражению с теми, кто искусен в магии, — подобраться вплотную и обрушить на них безжалостные физические атаки. Поэтому я нацеливаюсь на его слепую зону, пока он сосредоточен на нашей бросившейся вперёд охране и Крисе.
Шёпот тоже не промах. Каким-то образом она уже забралась на половину колонны, лозы обвили её торс, как рюкзак, и тянут её вверх по каменной поверхности, пока более тонкие и шипастые хлещут вниз по ассасину. Я понятия не имею, почему она сражается за нас, если не ради выгодной связи с моей семьёй.
Что ж, если она поможет нам пережить это, возможно, я смогу подумать, как вернуть ей услугу, при условии что никто невиновный не пострадает.
— Давай! — кричит она ассасину, который вытаскивает из одного из мешочков на поясе что-то вроде сферы. Та взрывается огромным шаром синего огня, когда ударяет в колонну прямо под ней. — Хватит пользоваться игрушками и сразись со мной собственными навыками!
Ассасин ничего не отвечает, и, когда я преодолеваю последнее расстояние между нами, понимаю, что он не просто в плаще. Он с головы до ног закутан в тяжёлое одеяние, а под ним носит плотную броню. Лицо скрывает маска. Этот человек хочет скрыть не только свои эмоции, но и личность. Потому что мы его знаем или просто потому, что он не хочет возиться со свидетелями?
Какой бы ни была причина, эти вопросы отходят на второй план, когда я врываюсь в пространство ассасина и вонзаю зубы ему в руку со всей накопленной яростью.
Этот лишённый эмоций, наполненный магией монстр огромен: выше меня, а его плечи куда шире моей собственной головы, что само по себе немало, учитывая размер моего волка. Но мне плевать, насколько он большой. Я собираюсь отомстить за брата и отца!
Крепко вцепившись зубами, я вкладываю в челюсти всё, что у меня есть, сжимаю их и жду тёплого прилива крови. Но хотя я и чувствую вкус чего-то похожего на медяк, жидкости нет. Плоть не поддаётся. Мышцы не рвутся.
Я кусаю металл.
Это отвлекает меня так, как я не ожидал, и этого хватает, чтобы я совсем немного ослабил хватку. Однако даже такой короткой заминки достаточно, чтобы ассасин вырвал руку из моей пасти, а затем врезал металлическим кулаком мне в бок волчьей головы. Удар оглушает меня, сбивает равновесие и позволяет ему нанести ещё один удар с другой стороны черепа.
Моей скудной подготовки и любых природных боевых инстинктов, какие у меня есть, недостаточно против этого отточенного орудия смерти, но я не могу отступить. Я рычу, едва успевая отскочить назад, когда этот проклятый серебряный меч рассекает воздух прямо передо мной.
— Отойди от него!
На похоронах, где сюрпризов и так уже слишком много, последнее, чего я ожидаю, — это что моя сестра Пенелопа, полуобратившись, внезапно прыгнет ассасину на спину и начнёт молотить его по черепу, одновременно пытаясь прокусить плечо своей неестественно вытянутой челюстью. Вот в чём дело с маленькими волками, правда? Они всегда целятся в яремную.
Ассасин жутко молчалив, единственное, что от него слышно, — биение сердца и резкий хрип дыхания. У него даже запаха нет! Мы сражаемся с какой-то машиной? Где-то под стропилами прячется злонамеренный артефактор, управляющий своим неорганическим големом?
Больше вопросов, и всё ещё никаких ответов. И я не могу выделить ни единой части мозга на то, чтобы попытаться в этом разобраться, потому что сейчас главное — чтобы все мы остались живы.
Ассасин пятится назад, врезая Пенелопу в одну из колонн, не разрушенных его схваткой с Шёпот, и прижимает её там.
Я бросаюсь вперёд, намереваясь спасти её, когда он меняет хватку на мече и явно собирается вонзить его Пенелопе в торс. На этот раз она не подменыш, который может просто сдвинуть свои органы, как эти мягкие, меняющие форму создания.
Но я успеваю преодолеть лишь примерно половину расстояния, когда лозы обвиваются вокруг рук моей сестры и под её грудью, рывком утаскивая её в безопасность.
На этом этапе мы определённо уже должны Шёпот.
Однако во время внезапного спасения Пенелопа, похоже, успевает вцепиться в плащ ассасина, частично срывая его и натягивая ему на голову, как ребёнку, которому школьный хулиган задрал футболку наполовину через голову. Это совершенно неожиданный момент комичности, но я не позволяю ему меня отвлечь. Я мчусь вперёд, на этот раз целясь в ногу, которая, надеюсь, не закована в металл.
И всё же снова не добираюсь до цели. В меня ударяет не молния, а сам плащ, когда ассасин срывает его с себя. Земля под моими лапами вздымается настоящей волной, когда меч пронзает пол.
Хотя всё происходящее было безумной спешкой с того момента, как ассасин пронзил нашу приманку, внезапно всё будто останавливается, пока я восстанавливаю равновесие. За те ничтожные секунды, что уходят у меня на то, чтобы прийти в себя, лозы Шёпот срывают с него маску и один из наплечников.
Рыжеватые волосы, не совсем медные, но темнее каштановых. Серые глаза. Сильный подбородок и квадратный нос, так похожие на мои собственные.
— Лютер? — спрашиваю я, и мой голос перевёртыша звучит невозможно тихо, пока я смотрю на своего старшего брата. — Но ты мёртв!
— Самозванец! — выкрикивает Крис своим волчьим голосом, бросаясь на возвышающегося передо мной мужчину.
Но я могу только смотреть. Я знаю это лицо. Знаю его так же хорошо, как своё собственное. Это брат, который помогал мне справляться с кошмарами, у которого всегда было печальное выражение лица, когда он думал, что никто не смотрит. Который любил спецэффекты и всякие задротские штуки, но был вынужден быть статным, безупречным наследником альфы.
Это Лютер.
Это наверняка подделка. Раз у нас была приманка вместо Пенелопы, значит, и это должно быть каким-то трюком. В конце концов, ту руку проверили вдоль и поперёк, и она точно принадлежала моему брату. Отделённые ткани тоже подтвердили как его. Он мёртв. Мёртв! И как бы я ни отдал всё, чтобы это было неправдой, чудовище, стоящее передо мной, никак не может быть на самом деле…
— Замри.
Хотя я и так не двигаюсь, каждая мышца в моём теле напрягается так сильно, что суставы скрипят. На долю секунды в мозгу остаются только растерянность и паника, но потом я понимаю, что происходит. За всю жизнь я испытывал это всего дважды от отца и ни разу от старшего брата.
Он использует голос альфы.
Ужас затапливает каждый мой синапс, парализуя любую реакцию, любую попытку прийти в себя. Потому что только наш настоящий альфа способен использовать эту принуждающую связь, чтобы отдавать нам приказы. Голос альфы — невероятно важная способность, которой хорошие лидеры никогда не злоупотребляют, приказ, отданный властью, которую можно заслужить только доверием.
Или, в этом случае, его кровью.
— К-к-как?
— Лютер?
— Нет! Это… это неправда!
Внезапно мою голову заполняет язык перевёртышей множества других, все мы пригвождены к полу приказом альфы. Он не должен быть таким сильным, потому что этот навык оттачивают годами, а Лютер технически был альфой меньше трёх недель. Но, с другой стороны, с каких пор мой брат вообще умеет колдовать?
— Эм, а что здесь происходит? — спрашивает Шёпот, глядя на всех, кто беспомощно лежит на полу.
К счастью, она не тратит время, ожидая ответа на свой вопрос. Её лозы осторожно опускают Пенелопу на балкон второго этажа, а сама она спрыгивает на пол.
— Признаю, я не большой фанат дуэлей один на один, — говорит она, складывая ладони, будто молится. — Но мне придётся попросить тебя перестать делать с моими соратниками вот это.
Соратниками? Похоже, я получил повышение, даже не стараясь.
Мда, повезло.
— Не одна!
Раздаётся рык, и к ней присоединяются ещё два волка: один с совершенно угольно-чёрной шерстью и второй, гораздо меньше, с серебристым мехом и рыжевато-коричневыми боками.
Племянница и сын из других семей!
Какой бы замкнутой временами ни была наша стая, связи между нами, тянущиеся на сотни и сотни лет назад, всё ещё оказываются настоящими. У этих двоих было полно возможностей сбежать вместе со всеми остальными гражданскими, но они решили остаться. Для меня это значит очень многое, даже если противник, которому они противостоят, по всей видимости, мой брат.
Это не может быть он, просто не может! Я не могу понять, просто ли думаю это или мой голос перевёртыша уже кричит, но разве это важно? Лютер никогда не умел колдовать, он никогда не убил бы отца, и он мёртв! Он не может быть живым или сделанным из металла!
Может, они украли его голову и прикрепили к какому-нибудь автоматону? Наверняка это правдоподобнее, чем мой брат, стоящий передо мной с металлической рукой, размахивающий серебряным мечом и способный творить заклинания!
Я цепляюсь за соломинку, но что ещё мне остаётся? Я в ситуации прямиком из мыльной оперы, только ставки вдвое выше. Потому что, в отличие от многосерийного телешоу, я понятия не имею, я — часть постоянного состава или вот-вот совершу свой эффектный финальный прыжок.
Нет.
Моя история не закончится сейчас. У меня всё ещё слишком много людей, которых нужно защитить. У меня всё ещё есть семья, за которую нужно отомстить. Потому что чем бы ни была эта тварь, это не мой брат.
Я борюсь, пытаясь подняться на лапы. Приказам альфы крайне трудно сопротивляться, но не невозможно, и я цепляюсь за это, пока ассасин сражается с Шёпот и немногими перевёртышами, которых не подавил приказ альфы.
По крайней мере, большинство гражданских уже ушли или спрятались. По нашему плану охрана должна была закрыть двери, как только все они выйдут, а потом рвануть вперёд второй волной, но я уверен, что сейчас они подавлены не меньше, чем я.
Заметка самому себе: в будущем нанимать несколько охранников без привязки к стае.
Если будущее у кого-нибудь из нас вообще будет.
Без всякого предупреждения земля под ассасином раскалывается надвое, не так уж непохоже на то, как это было, когда мы с Черри впервые убегали от Шёпот, так что я не удивляюсь, когда из разлома вырывается по-настоящему впечатляющая масса лоз, толще и шипастее тех, что она использовала, сидя на колонне.
Перевёртыши из других семей прекрасно используют этот момент, одновременно бросаясь вперёд и обходя его так, чтобы отрезать все пути к отступлению. Или, по крайней мере, я так думаю. Очевидно, у ассасина с лицом моего брата на этот счёт другие планы, потому что он поднимает металлическую руку, и вдруг его кисть выстреливает вперёд, как крюк-кошка, цепляется за тяжёлую стропилу собора и поднимает его с ног, чтобы он мог перелететь через хватающие лозы и обрушиться на дриаду.
Что за Инспектор Гаджет?
Она тяжело падает, самозванец заносит меч, будто собирается снести ей голову, но старший сын МакЭлрой врезается в него сзади, и они оба летят кубарем.
Когда они приземляются, сын (кажется, его зовут как-то традиционно по-ирландски, вроде Тадг или Ошин) пытается удержать преимущество и сомкнуть челюсти на голове ассасина, но здоровяк перекатывается и успевает всадить кинжал волку в горло.
Я бы ахнул, если бы мог, но, насколько я вижу, кинжал не серебряный, и это облегчение. Не понимаю, почему наёмник, посланный прикончить меня, моих братьев и сестру, не вооружён исключительно серебром, но я благодарен, что это не так. Может, на случай, если он столкнётся с другими сверхъестественными существами, что не такая уж притянутая за уши мысль, учитывая все связи моего отца.
Племянница Шевалье тоже не прохлаждается, потому что сразу бросается к колену ассасина, смыкает на нём челюсти и дёргает в противоположную сторону. Я слышу треск, когда ассасина рывком уводит вбок по инерции её движения, и вместе с этим из раны выходит кинжал.
На мгновение мне кажется, что это переломит ход всей схватки. Но потом он с нечеловеческой скоростью раз за разом врезает ей металлическим кулаком в челюсть, и ей приходится отступить, чтобы восстановиться.
К сожалению, не только она способна быстро исцеляться. Я вижу, как кровь перестаёт течь из дыр в его одеянии и броне, а затем его колено выравнивается само, снова с треском.
Нам пиздец.
Всё сводится к Шёпот. Тадг уже потерял волчью форму и откатился в сторону, сжимая горло, пока оно срастается обратно, но недостаточно быстро, чтобы он смог снова вступить в бой. И хотя я уверен, что племяннице Шевалье нужна, может, ещё минута, — в бою минута вполне может быть вечностью.
К чести Шёпот, она не отступает. Нет, вместо этого она дерзко встречает мужчину лицом к лицу и поднимает руки, которые теперь стали толстыми, тяжёлыми ветвями плакучей ивы, готовыми выбить из кого-нибудь всё дерьмо. Неудивительно, что она заработала себе такую репутацию на чёрном рынке.
— Кто ты такой, загадочный незнакомец? Ты не наёмник из тех, кого я раньше видела, — хотя я уверен, что все остальные в комнате мгновенно узнали лицо моего брата, логично, что Шёпот — единственная, кто понятия не имеет, почему все мы так сильно отреагировали, когда с него сорвали маску. Особенно учитывая, что я почти уверен: она не слышит язык перевёртышей. Даже Черри, которая никогда не встречала Лютера, видела фотографии в зале прощания, и я не сомневаюсь, что она знала, как он выглядит, после своих глубоких интернет-раскопок.
Он не отвечает, и если бы мы все не были так подавлены его голосом альфы, я бы подумал, что он немой. Вместо этого он рывком поднимается на ноги и на полной скорости бросается на Шёпот.
Если он правда наш альфа, он наверняка должен обратиться в волчью форму. Хотя мы способны сражаться в человеческих телах, это неестественно и далеко не так сильно, как наша животная сторона. Мы не исцеляемся так быстро, не реагируем так быстро и далеко не так сильны. Нет никакого смысла оставаться в такой смертельно опасной ситуации и не выбрать свою предельную форму. Значит, он всё-таки какой-то подделка, да? Значит, тот колдун, который захватил его голову и другие части тела, нашёл способ воспроизвести его голос альфы, но в итоге не смог подделать что-то вроде полного обращения.
Да, так и должно быть.
Металлический кулак ассасина летит прямо в голову Шёпот, но она блокирует его одной из своих огромных древесных рук и одновременно наносит апперкот, от которого тот отступает, пошатнувшись. Тем временем я продолжаю бороться, пытаясь подняться, и наконец мне удаётся поставить одну лапу на пол. Осталось ещё три.
Они продолжают биться друг с другом, время от времени он рубит мечом, а Шёпот отвечает то шипастой лозой, то потоком слепящей пыльцы. Это похоже на бой двух рукопашников, которые мультиклассировались в магов. Было бы впечатляюще, если бы я не вкладывал всё своё внимание в попытку подняться на ноги.
Две лапы. Три лапы. Племянница снова вступает в бой, на этот раз перехватывая удар, который мог застать Шёпот врасплох, только чтобы, как и я, выяснить, насколько до безумия твёрд металл его руки.
Этот короткий миг потрясения (в её случае буквально) стоит ей удержанной позиции, и ассасин опускает серебряный клинок ей на голову. К счастью, она успевает увернуться, но не полностью. Лезвие срезает большую часть её правого уха.
Звук, который она издаёт, по-настоящему ужасен, и, кажется, он что-то запускает внутри Шёпот, потому что, когда она снова бросается на ассасина, её тело продолжает меняться. У неё больше не просто гигантские руки-ветви. Нет, её ноги вытягиваются, заставляя её возвышаться над ассасином, а из спины вырастает огромный отросток, похожий на венерину мухоловку, словно пара демонических крыльев, — две половины его пасти яростно щёлкают в сторону ассасина.
Впервые за всю схватку чудовище, носящее украденное лицо моего брата, выглядит потрясённым. Если бы не это единственное выражение, я бы подумал, что он вообще не способен проявлять эмоции, что полностью совпадало со всем, что говорила Черри.
Мой разум вспыхивает тревогой и начинает скользить по пути размышлений о том, где Черри, в безопасности ли она или поступила ли умно и бросила нас, но я подавляю эти мысли. Они не могут быть главным. Сейчас не время для покоя, безмятежности или контроля, но ситуация требует всей ментальной стойкости, которую я оттачивал столько лет.
Глубокий вдох. Поднимайся. Выдох. Поднимайся. Это не твой альфа. Его приказ недействителен. Глубокий вдох, поднимайся.
Хотя от этого болит каждая мышца в моём теле, а волчьи инстинкты вопят от паники, я всё-таки поднимаюсь на лапы. И, как ни странно, чем сильнее выпрямляю ноги, тем легче становится противиться всем инстинктам, которые кричат внутри меня.
И как раз вовремя, потому что, когда Шёпот прижимает ассасина к стене, он вытаскивает из мешочка две стеклянные сферы, одну с силой разбивает о пол перед собой, а вторую — прямо о лицо дриады.
Первая взрывается густым ядовитым облаком. Вторая вспыхивает ещё одним огромным шаром пламени, как тот, что он бросил в неё, когда она была на колонне. Крик, который издаёт Шёпот, по-настоящему ужасен, и это ломает последние мои оковы, позволяя мне шатко рвануть вперёд.
Ассасин продолжает использовать своё преимущество, чередуя взмахи клинком и сокрушительные удары кулаками. Пока она визжит и пытается потушить пламя, ей удаётся принимать все удары меча на деревянные бронированные участки тела, но кулаки она не блокирует. Я вижу, как он больше одного раза бьёт её по рёбрам, один раз в живот и один раз в грудь, так сильно, что у неё наверняка выбивает весь воздух.
К тому моменту, как я добираюсь до неё, большинство её растительных конечностей уже вернулись к обычному виду, но она до сих пор горит. Я прыгаю между ними и как можно мягче отталкиваю её назад лапами. Не самый приятный ход, но это даёт ей пространство упасть на пол и бешено покатиться по нему, наконец сбивая пламя.
Теперь снова остаёмся только я и мой лже-брат. Мы смотрим друг на друга, оба неподвижные на протяжении нескольких тяжёлых вдохов, словно оцениваем друг друга.
Но на самом деле я просто ищу в его взгляде что-то, что докажет или опровергнет, что он тот самый человек, который был рядом со мной в стольких ситуациях, который вырос в мягкого великана, который был тихим, но никогда жестоким, у которого всегда были довольно добрые глаза.
Я не нахожу там ничего. Просто… пустота. Ни намёка на что-либо, в чём я мог бы узнать Лютера.
Значит, это не может быть он, правда?
Ответа я не получаю, по крайней мере буквального. Вместо этого где-то в глубине его взгляда вспыхивает что-то, и затем этот проклятый голос альфы снова эхом разносится у меня в голове:
— Подчинись.
Вот он, рвёт мой разум, заставляет подчиниться как можно быстрее, чтобы доказать, что я верный и достойный член стаи. Моё тело содрогается, тряся меня до самых зубов.
Но я не подчиняюсь.
— ПОДЧИНИСЬ.
Дрожь превращается почти в вибрацию, и я чувствую, как что-то тёплое и влажное течёт из носа. Кровь? Возможно. Такое чувство, будто мозг закипает у меня в черепе. Всё моё тело воюет само с собой: я борюсь за то, чтобы удержаться на ногах, пока сотни тысяч лет предков пытаются заставить меня повиноваться своему альфе.
Но всё равно я не подчиняюсь.
Может, если бы у меня осталась хоть крупица свободной мозговой мощности, я бы гордился своим сопротивлением. Но в текущем положении я не могу сражаться. Бля, я даже двигаться не могу. Я не подчиняюсь, но и ни в каком бою точно не смогу победить.
— ПОДЧИНИСЬ, — снова эхом разносится у меня в голове (нет, в самой душе), но я остаюсь на месте, глядя ему в глаза и словно бросая вызов: попробуй сломать мой дух.
Ещё один шаг вперёд. Его клинок снова наготове, пока сердце грохочет у меня в ушах, из которых течёт такая же тёплая жидкость, как из носа.
Это конец? Возможно. Но я выигрываю время, чтобы мои брат и сестра попытались сопротивляться его первому приказу. Приказы альфы невероятно сильны, но не длятся вечно.
Если этот ассасин действительно мой брат, он бы это знал и повторял бы приказы для всех, а не только для меня. Но нет, я чувствую, что вся его команда, вся его аура сосредоточены исключительно на мне и моём внутреннем волке.
— ПОДЧИНИСЬ.
Он добирается до меня. Я скалю зубы и издаю что-то вроде рыка, в котором боли столько же, сколько неповиновения. Было бы так легко просто лечь и провести последние мгновения в благословенном облегчении, подчиняясь приказам своего альфы.
Но я этого не делаю. С теми жалкими остатками самообладания, что у меня есть, я готовлюсь к смерти.
— ПОДЧИНИСЬ!
— Нет.
Я вижу, как клинок начинает опускаться, а свет собора скользит по его отполированной длине. Я напрягаюсь, отчаянно надеясь, что выиграл достаточно времени, чтобы племянница Шевалье и Тадг успели исцелиться, может, даже Шёпот тоже. Но прежде чем оружие успевает завершить удар, сверху раздаётся крик, и что-то слетает с балкона, вопя как резаное.
Стоп, не слетает. Падает со стилем и на скейтборде. У меня, должно быть, галлюцинации, потому что это Черри врезается в ассасина, её доска бьёт его по рёбрам, а сама она опускает ему на череп самый настоящий кирпич.
— А ну отвали от него к чёртовой матери!
И с этим они оба валятся на пол, а мир уходит у меня из-под ног.