ГЛАВА 1 · ПОЛ

ВанМарки идут маршем один за другим, — о нет!²

— Просыпайся, Джеки, — говорю я, прежде чем плеснуть ведро тёплой воды в лицо младшему брату. Он резко подскакивает, отплёвываясь так, будто я только что окатил его водой, полной осколков айсберга, потопившего «Титаник». Реальность, конечно, далека от этого, учитывая, что я использовал остатки воды из его пустого ведёрка для бутылки шампанского.

— Какого хрена, Пол?

— Подъём. Ты опоздаешь.

— Опоздаю куда? Мы уже не в школе, мать твою!

— Нет, не в школе, но если хочешь, чтобы с тобой обращались как со взрослым, возможно, тебе стоит вести себя как взрослый.

Кто-то счёл бы это жестоким, но этим людям не было тридцати трёх лет, и им не приходилось будить своего двадцатипятилетнего младшего брата, потому что младшему ребёнку в семье нельзя доверить ничего, кроме устройства роскошной попойки. Обычно эти слова не сочетались, но Джексон ВанМарк превратил это в вид искусства.

— Чувак, это нелепо, даже для тебя. Я ложусь обратно.

Будь я Лютером, моим старшим братом, я, возможно, прочитал бы ему мягкую, но твёрдую лекцию об ответственности, которая идёт в комплекте с нашим довольно комфортным образом жизни. Будь я Крисом, моим вторым старшим братом, я, возможно, просто перевернул бы его кровать. Но я ни тот ни другой. Я — Пол ВанМарк Третий, поэтому решил, что лучше всего выбрать золотую середину.

Я поднимаю ближайшее ведёрко из-под шампанского и тоже выливаю на него.

— ЧУВАК!

— Думаю, брат, ты, возможно, кое о чём забыл.

— О чём я вообще мог… благотворительность!

— Именно, благотворительность. Мероприятие, на котором ты настоял, заявив, что никто другой не умеет так обращаться с людьми, как ты. И теперь все эти дети из неблагополучных семей ждут, когда ты сделаешь их сбор игрушек ярким на этом довольно крупном мероприятии, которое, и я не могу не подчеркнуть это, назначил ты.

— Пол, Паулино, Полски-доно…

Боже, как же я ненавижу, когда у брата начинаются эти приступы словесного поноса. Он считает себя уморительным или особенно одарённым красноречием, но для меня это выглядит так, словно он слишком старается потешить, вместо того чтобы быть собой. Хотя иногда возникает соблазн поверить, что он чистой воды брейнрот³ — одна из немногих, но весьма полезных интернет-фраз, которые я потрудился выучить.

— Знаю, ты типа весь такой напряжённый из-за всего на свете и постоянно пытаешься что-то доказать, но тебе надо выдохнуть. Это мероприятие завтра. Я весь день буду трезветь, чтобы каждый из этих детей получил лучший день рождения, или Рождество, или что там ещё, о каком только мог мечтать.

Обычно я бы издал многострадальный вздох, но у нас нет на это времени.

— Хотя я никогда не стал бы сомневаться в способности твоего волка исцелить тебя от всех тех, несомненно полезных веществ, которые ты употребил, ты ошибаешься. Благотворительное мероприятие сегодня. В понедельник. Будний день выбрали потому, что коробки для пожертвований стоят в нескольких школах, особенно в более благополучных районах города.

— Сегодня не понедельник.

— Сегодня понедельник. Название происходит от древнеанглийского слова mōnandæg, означающего День Луны, и, по совпадению, это как раз тот самый день, на который ты организовал этот благотворительный сбор.

Мой брат моргает, глядя на меня. Немного жутковато видеть, как зелёные глаза моей матери смотрят на меня с таким выражением. Я всегда считал чуточку несправедливым, что тот ребёнок ВанМарк, которому так и не довелось познакомиться с нашей матерью, получил так много её черт. Впрочем, в каждом из нас была её частичка. У Лютера её рыжеватые волосы, как и у Пенелопы, хотя у неё они скорее каштановые. У Кристофера тоже зелёные глаза.

По правде говоря, единственный, в ком нет ни одной её черты, — это я. Я унаследовал тёмные волосы и глаза отца, такой же крепкий подбородок и челюсть, а вместе с ними и выразительный нос ВанМарков. Иногда из-за этого я чувствую себя немного чужим среди братьев и сестёр. Все они могут увидеть нашу мать в своих отражениях, а я похож на мужчину, которому так и не могу угодить до конца.

По крайней мере, я его не огорчаю. Нет, это привычка Джексона, а иногда и его удовольствие.

— Дерьмо, — бормочет мой брат, и на мгновение мне становится его жаль. Я не питаю к Джеку ненависти, он мне даже не неприятен. Но иногда меня раздражает, сколько работы он на меня сваливает. По-видимому, быть средним ребёнком означает, что моя работа — нянчиться или справляться со всеми братьями и сёстрами младше меня.

Ебать счастья-то.

— Именно, дерьмо. А теперь на ноги. Ты примешь самый быстрый душ, на какой способен, но всё же успеешь сделать так, чтобы от тебя не пахло помоями бара, оденешься в одежду, которую я для тебя разложил, а потом пойдёшь и сделаешь этот сбор игрушек лучшим по эту сторону экватора за последнее десятилетие.

— Не знаю…

Но я уже тяну его на ноги и строевым шагом веду через его пентхаус в спальню. Затем, (с очень любящим) пинком под зад, отправляю брата в его ванную.

По правде говоря, я мог бы вообще его не будить, мог бы не утруждать себя и не приезжать к нему. Меня это никак не касается. Но я знаю, что он будет невероятно разочарован в себе. Хотя мой младший брат, по сути, тот ещё факбой⁴, он правда всей душой хочет помогать детям. Может, потому что так и не успел познакомиться с мамой. Может, потому что они с отцом как масло и вода. Какой бы ни была причина, я не могу стоять в стороне и позволить его порывистости и неспособности заглянуть в календарь всё ему испортить. Может, я его покрываю.

А может, я просто его старший брат.

— Не забудь помыть за ушами! — кричу, пока брат ковыляет к душу.

— Да, мамочка, — огрызается он.

Я не могу понять, ненавижу я это или нет. Хотя наш отец не ужасный человек, не такой, какими бывают некоторые альфы, с ним не очень-то… легко. Он до крайности прямолинеен и вынужден оказывать на всех нас огромное давление. В конце концов, мы стоим на вершине волчьей иерархии всего Восточного побережья.

Наша мать была художницей, весёлой, песней по утрам и нежным поцелуем в лоб на ночь. Её потеря стала ударом, которого никто из нас не ожидал. Она едва вступила в свой тридцать второй год, когда умерла, рожая Джексона, что почти неслыханно среди волков-перевёртышей. Но даже со всей медицинской и магической помощью, которую можно было купить двадцать пять лет назад, ничто не смогло её спасти.

Честно говоря, сейчас, наверное, не лучшее время об этом думать.

Вместо этого я занимаю себя тем, что сбрызгиваю одежду брата нужным количеством одеколона. Здесь нужна выверенная рука, учитывая смесь людей и магического народа с чувствительными носами на этом мероприятии и в участвующих школах.

— Свеженький? — спрашиваю я, когда брат выходит из душа, выглядя как относительно трезвый член общества. Хотя я не в восторге от чрезмерного употребления Джеком всевозможных запрещённых веществ, наша природа волков-перевёртышей не даёт им нанести постоянный вред, по крайней мере физический. Социальный? Это уже совсем другое дело.

— Да-да, — пренебрежительно говорит он и швыряет в меня мокрое полотенце.

Я ловлю его и иду вешать.

— Пол?

— Да?

— Спасибо. И прости. Ты не должен постоянно разгребать мои косяки. Обещаю, я возьму себя в руки.

Мой брат даёт это обещание с тех пор, как ему исполнился двадцать один и он съехал из поместья ВанМарков в собственное жильё. Хотя до сих пор ему не особенно удавалось его сдержать, я всё равно предпочитаю относиться к нему так, будто в этот раз он справится.

— Я верю тебе, Джек. И ты знаешь, что в этом деле у тебя есть моя поддержка во всём, что тебе понадобится.

— Спасибо, — когда он отвечает, его голос становится куда тише, таким тихим, что, не будь я тоже волком, я бы его не расслышал.

Я предпочитаю не отвечать, потому что, честно говоря, этот момент в ответе не нуждается. Мой младший брат знает, что я буду рядом с ним несмотря ни на что, сколько бы раз он ни облажался. Я не стану лгать ему в лицо и сюсюкаться с ним, но и не оттолкну, как это делает наш отец.

Отворачиваться от семьи не в моей природе.

Я проверяю почту, пока он одевается, но как только он оказывается в подходящей одежде, я протягиваю ему обувь и провожаю к двери.

Конечно, кто-то мог бы поспорить, что мой взрослый брат способен сам вызвать «Убер», но когда мы оказываемся на полпути к выходу, он останавливается и с тоской смотрит на кухню.

— Не думаю, что у нас найдётся время остановиться и немного позавтракать, да?

— Ни единого шанса. Если хотел набить живот, возможно, не стоило веселиться до четырёх утра.

Опять же, поддерживать, а не нянчиться.

— На самом деле, думаю, скорее до шести.

Я закатываю глаза и толкаю брата вперёд. Он подчиняется, потому что, думаю, в глубине души ему нравится знать, что кто-то поможет ему держаться в рамках, когда это необходимо. Несколько минут спустя он уже садится в заказанную мной семейную машину.

— И не забудь записаться в список рождественского печенья, который разослали. В этом году я не позволю тебе нахлебничать за мой счёт. Ты знаешь, вкусности Александрии популярны как никогда, и она печёт для всех трёх семей, а не только для нашей.

— Да-да, я отвечу на письмо.

— Проследи, чтобы так и было. А что касается вас, сэр, не останавливайтесь, пока не доберётесь до места назначения, — говорю я водителю, закрывая заднюю пассажирскую дверь. — Неважно, как сильно он будет умолять, неважно, сколько он будет предлагать, и неважно, как громко будет урчать его желудок, он прибудет на это мероприятие вовремя. Если он захочет остановиться за едой, это можно будет сделать между второй и третьей школой.

— Понял, мистер ВанМарк.

Кивнув, я отступаю назад, когда машина отъезжает.

Когда-то я бы настоял, чтобы водитель называл меня полным именем, поскольку пять мистеров ВанМарк в одной семье создают изрядную путаницу, но я уже давно с этим смирился. К тому же моё имя само по себе немного шутка. Пол ВанМарк Третий? Насколько мне известно, до меня никаких Полов не было. Но когда мне хватило наглости родиться третьим сыном в третий день третьего месяца ровно в три часа тридцать три минуты дня, отец решил, что у него просто нет иного выбора, кроме как включить это в моё имя. Он всегда утверждал, что это добрый знак, но, честно говоря, я почти уверен, что ему просто показалось это забавным. Хотя наш альфа эмоционально суховат, странное чувство юмора у него всё-таки есть.

— Хватит мешкать, — смотрю я на часы. — Дел всё ещё слишком много.

Впрочем, когда у меня не было слишком много дел?

Быть третьим сыном самой престижной волчьей стаи в наших краях — странное положение. Мне никогда не унаследовать руководство нашей всё уменьшающейся стаей (и Лютер, и Крис стоят передо мной), но есть достаточно вспомогательных и административных задач, в которых я хорош, поэтому я не могу просто погнаться за собственной мечтой, как Пенелопа, или стать прожигателем жизни и тусовщиком, как Джек.

И, к слову, о Пенелопе — всё выглядит почти так, словно она почувствовала, что я о ней думаю, потому что в тот момент, когда я сажусь в машину, телефон загорается её именем.

Моя сестра звонит крайне редко, слишком занятая собственной жизнью, поэтому я быстро отвечаю.

— Алло? — говорю я, готовясь услышать ужасные новости. Вместо этого на другом конце слышится спокойный, умиротворяющий голос сестры, хотя в нём есть оттенок суховатого веселья.

— И сколько раз тебе пришлось пнуть нашего младшего брата под зад, чтобы он зашевелился?

Я с облегчением выдыхаю. Это один из тех редких дружеских звонков, которыми сестра одаривает меня раз в сто лет. Не то чтобы она избегает нас, просто она очень занята. И, если быть до конца честным, пока она росла, на её плечи легла бо̀льшая часть эмоциональной заботы о семье. Вероятно, это как-то связано с тем, что она была единственной девочкой.

— Откуда ты знала, что я этим занимаюсь? К тому же это был скорее любящий толчок.

— Сегодня понедельник, разве нет? А старт его благотворительной акции стоит у меня в календаре уже около двух месяцев, чтобы я не забыла подключиться по видеосвязи, даже с учётом разницы во времени.

— А, — да, моя сестра определённо очень хорошо знакома с трудностями заботы о нашем младшем брате. Честно говоря, хотя я ужасно по ней скучаю (объём моей работы определённо вырос с тех пор, как она уехала), я рад, что у неё всё складывается хорошо. — Как у тебя там дела? Участие в этом мероприятии онлайн собьёт тебе режим сна? Ты не обязана.

Важно ли это? Да. Но я ведь тоже на него не иду. У меня встреча с Лютером и отцом, чтобы обсудить возможные брачные контракты для моего старшего брата. Наш патриарх начинает допускать мысль об уходе с поста, а альфу нашей стаи нельзя оставлять без наследников, которых у моего брата нет, поскольку пары как таковой у него тоже нет.

— Какой ещё режим сна?

— Всё настолько плохо, да?

— Бо̀льшую часть времени мне удаётся урвать несколько часов, но фирма ведёт безумное дело против сына одного крайне влиятельного медвежьего альфы, и добиться, чтобы хоть что-то закрепилось, — это просто бой в гору. Между странностями с нашими помощниками на этапе раскрытия и свидетелями, которые вдруг исчезают или замолкают, — у нас полноценная катастрофа.

— Вот она, моя сестра. Всегда делаешь добро для всех вокруг.

Я практически слышу, как Пенелопа краснеет на другом конце линии.

— Я стараюсь. Но, правда, эта работа приносит удовлетворение. И, думаю, это действительно важно. Я знаю, папа, Крис и Лютер до сих пор недовольны моим решением, но иногда важно идти своим путём, а не просто делать то, чего хочет наша семья, понимаешь?

Последняя часть звучит уж слишком многозначительно, но я предпочитаю не упоминать об этом. Если за свои тридцать три года на этой земле я и усвоил одну вещь, так это то, что есть моменты, когда лучше сказать вслух, а есть моменты, когда лучше промолчать.

— Я понимаю, о чём ты. И я рад за тебя. Правда.

— Спасибо, Поли, это много значит.

Я улыбаюсь детскому прозвищу. Пенелопа единственная, кто ещё им пользуется, и, честно говоря, оно звучит правильно только из её уст.

— Скучаю по тебе, знаешь, — говорю я, на секунду бросая взгляд на телефон, пока веду машину, будто она может увидеть меня и выражение моего лица.

— Знаю, и я тоже скучаю. Но мне тут хорошо, и я собираюсь дальше делать здесь что-то хорошее.

— Я знаю. И горжусь тобой.

Следует мгновение тишины. Из всех родных я ближе всего именно к ней, но душевные разговоры у нас случаются нечасто. Нет, это не совсем в духе ВанМарков.

— Ну, я хочу успеть быстро выпить чашку чая, прежде чем устроюсь поддерживать Джеки, так что поговорим позже?

— Конечно, — соглашаюсь я. — Когда раскроешь это своё большое дело, наконец расскажешь мне о нём всё.

— Жду не дождусь! Оно поможет очень многим людям. Скоро ещё поболтаем.

— Да, скоро.

Связь обрывается, и я полностью переключаю внимание на дорогу. После прощания с сестрой у меня всегда остаётся лёгкая, тянущаяся следом грусть. Хотя в этот раз она кажется особенно сильной. Я не могу толком сказать почему, учитывая, что наша ситуация особо не изменилась с тех пор, как она сбежала в погоне за мечтой сразу после поступления в колледж, но что есть, то есть. К тому же у меня нет времени копаться в себе.

Мне нужно проверить ещё одного брата.

Кристофер ВанМарк последним съехал из большого поместья, которое было домом нашей семьи многие поколения подряд. Но, в отличие от Пенелопы, уехавшей на другой конец света за мечтой, и Джека, который обзавёлся собственным пентхаусом в самой глубине города, чтобы как следует наслаждаться ночной жизнью, Крис выбрал практичный браунстоун⁵ на полпути между городом и сельской местностью. Поначалу это расстояние меня озадачивало, ведь он всегда буквально торчал у отца под боком, но я решил, что так он просто пытается получить чуть больше личной свободы, учитывая, что альфой нашей стаи ему всё равно никогда не стать. Нет, это судьба Лютера.

Правда, Крис ведёт себя так, словно может каким-то образом стать старшим сыном одной лишь силой воли или хорошим поведением, но ладно. В Кристофере не всегда есть много логики, зато у него блестящая голова для цифр и бизнеса, так что он с лихвой доказывает, что вполне достойно справляется с ролью второго сына, занимаясь финансами.

Хотя ему, кажется, этого никогда не бывает достаточно.

— Вот список дел, который ты просил, — говорю, входя в его кабинет. Хотя бываю здесь нечасто, я довольно хорошо знаком с небольшим штатом, который он держит в своём браунстоуне.

У него есть два охранника, горничная, приходящая через день, личный ассистент, который, я почти уверен, забаррикадировался в кабинете размером с чулан, отвечая на письмо за письмом и удаляя спам за спамом. Это близнецы из волчьей стаи в России, и у обоих волчьи формы с чисто-белой шерстью. Даже спустя годы я до сих пор не могу различить их ни в одной из форм. В моей голове они Джей и Джай, и кто из них кто, меняется почти каждый раз, когда я их вижу.

— Хорошо, можешь положить его мне на стол, — говорит Крис, даже не поднимая на меня взгляда. Что очень в духе Кристофера. Прекрасен с цифрами, не особенно хорош в социальных любезностях.

— Работаешь над чем-то срочным? — спрашиваю я, пытаясь втянуть его в разговор. Хотя мой брат бывает немного колючим, это не значит, что я не хочу иметь с ним ничего общего. Иногда он просто лучше воспринимается маленькими дозами.

— Да. Довольно срочным.

— Понятно. Тогда не буду мешать. Это что-то к сегодняшней встрече?

Крис впервые с тех пор, как я вошёл, поднимает на меня взгляд. В его грозовых зелёных глазах мало терпения.

— Нет. Готовлюсь к собственной встрече.

— О, ч⁠…

— Ничего такого, о чём среднему ребёнку стоит беспокоиться. Езжай осторожно.

Это полное пренебрежение задевает меня, но я напоминаю себе, что Крис просто остаётся Крисом, и повторяю в голове успокаивающую мантру.

Покой.

Безмятежность.

Контроль.

Что ж, полагаю, на этом всё.

Когда-то, очень давно, такое отстранение могло бы меня задеть. Тогда я так отчаянно пытался доказать, что я достойный сын, несмотря на то что был средним ребёнком, что меня бы это раздавило. Меня бросало то в подростковую ярость, то в тоску, и я гадал, почему не мог родиться хоть немного раньше.

К счастью, я это перерос. Я знаю своё место в семье и знаю, что могу для неё делать. А если вдруг чувствую, что самообладание начинает давать трещину, сосредотачиваюсь, пока снова не становлюсь совершенно собранным и спокойным.

Пока что это работает.

Во время полового созревания мне приходилось пользоваться этим куда чаще, а тот период был тем ещё аттракционом, но всё же неплохой приём, который полезно иметь про запас.

— Хорошего тебе дня, Крис.

— Ммм.

Верно, то, над чем он работает, полностью занимает его внимание. Меня это вполне устраивает.

Я выхожу сам, не забыв попрощаться с горничной, когда она закрывает за мной дверь. Затем еду домой. В поместье ВанМарков.

Я понимаю, почему каждый из моих родных хотел оттуда выбраться (ну, кроме Криса), но наша раскинувшаяся усадьба с кварцем была единственным домом, который я когда-либо знал. Поскольку я часто выступаю связующим звеном между нашей семьёй и всеми членами нашей стаи, разбросанными по Восточному побережью, мне куда удобнее держаться поближе к нашему альфе и будущему альфе. К тому же у меня нет пары, с которой я мог бы жить, или амбиций за пределами нашей стаи, за которыми стоило бы гнаться.

А ещё мне нравится, как много маминого я всё ещё вижу в этом месте: подъездную дорожку, где она учила Лютера, Криса и меня кататься на велосипеде, сады, за которыми когда-то так заботливо ухаживала, её комнату для рукоделия на втором этаже восточного крыла. Я не представляю, как живу в месте, где больше не могу видеть, трогать или ощущать запах этих вещей. Может, это и делает меня маменькиным сынком, но мне не особенно есть до этого дело.

Мысли о матери всегда делают меня немного задумчивым, и к тому моменту, как я заезжаю в гараж и паркую машину рядом с дюжиной с лишним других наших автомобилей, я уже глубоко погружён в себя. Хотя моя семья весьма состоятельна, никто из нас никогда по-настоящему не был помешан на машинах, поэтому наша коллекция куда скромнее по сравнению с семьями Челсингтон, Шевалье или ДельМартино. Шевалье, МакЭлрой и моя собственная семья составляют триаду самых могущественных стай Восточного побережья.

Мы, ВанМарки, кичимся достатком иначе, в основном едой и нашим поместьем, но мне нравится думать, что это более тонко.

Оказавшись внутри, я вешаю ключи на крючки, которые когда-то сделала наша мать. Это маленькая безвкусная вещица из глины и акриловой краски, но я нежно её люблю.

Ещё не так давно кто-нибудь из персонала всегда стоял у двери, чтобы поприветствовать нас и забрать у нас ключи, но после того как трое из пяти детей съехали, мы сильно сократили бо̀льшую часть вспомогательного персонала, который когда-то был у нашей семьи. Даже Паррасида, главная семья прислуги, поддерживавшая все три ведущие стаи нашего региона, в основном перестала на нас работать. Их дочь Александрия до сих пор делает свои сложные торты и сладости для наших особых мероприятий и праздников, а их сын иногда обеспечивает сменную охрану, когда это необходимо, но на этом почти всё.

К моему удивлению, сокращённый штат мне даже нравится. С ним проще задерживаться в тишине и не чувствовать, будто кто-то наблюдает за мной всякий раз, когда мне нужно снять напряжение. Всякий раз, когда мне нужно перестать быть таким безупречным и всегда собранным средним сыном.

И сейчас, конечно, тихо, что не так уж необычно. Лютер и мой отец наверняка в кабинете разбирают одну потенциальную пару для моего старшего брата за другой.

Взяв из нашего холодильника бутылку воды, я поднимаюсь наверх, к любимому рабочему месту отца, но примерно на середине лестницы понимаю, что ничего не слышу.

Я замираю, напряжённо прислушиваясь. Эта абсолютная тишина совершенно мне чужда. Даже если бы брат и отец молча читали, я должен был бы слышать их сердцебиение, шелест бумаг. Я должен был бы чувствовать их запах — личный запах каждого или любые феромоны, любые эмоциональные сигналы. Я также должен был бы улавливать их личную охрану.

Что-то не так.

Волоски на затылке встают дыбом, и я подпускаю своего волка так близко к поверхности, что мои когти твердеют и вытягиваются, мышцы рук утолщаются, наслаиваясь одна на другую. Если кто-то собирается застать меня врасплох, его ждёт крайне неприятный сюрприз. Может, я и не следующий в очереди нашей семьи, но это не значит, что со мной не нужно считаться.

Добравшись до кабинета отца, я замираю по другую сторону двери, чтобы убедиться, что не выдумываю эту давящую тишину. Полное отсутствие звука. Но всё выглядит так, словно за дверью вообще ничего нет. Ни скрипа половиц, ни звуков старого особняка, что расширяется и сжимается от перепадов или покачивается на ветру. Просто…

Ничего.

Я отступаю на шаг и бью ногой в дверь. Бью сильно. Если окажется, что я всего лишь параноик, я без проблем извинюсь и переживу стыд за устроенную сцену. Но каждый инстинкт в моём теле кричит, что в этой ситуации есть что-то неестественное.

— Оте…

Я так и не успеваю выговорить слово полностью, потому что открывшаяся мне картина потрясает до самой глубины, отнимая любые слова, которые у меня могли быть. Каспиан ВанМарк, мой отец, сидит в своём кресле, и из его груди торчит серебряный клинок.

Мой отец.

Я какое-то мгновение стою там, пойманный собственным шоком. Двигаются только глаза, пока я охватываю взглядом жуткую сцену. Формально охрана моего отца и брата тоже находится в комнате, их куски и обрывки разбросаны повсюду, как в мрачной версии теста Роршаха⁶, созданной из крови и внутренностей.

Стряхнув с себя оцепенение, я бросаюсь к ближайшей… Боже, как мне это назвать? Куче кровавой плоти. Я вижу обрывки одежды, изорванной в клочья. Чей-то палец, кусок мяса, ступня, отброшенный ботинок, подходил ли он к этой ступне? Всё будто происходит вне моего тела, и я не могу связать то, что передо мной, с реальностью.

Но затем в этом месиве поблёскивает край кольца, которое я узнаю̀ мгновенно. Хотя мозг вопит, чтобы я остановился, чтобы ни к чему не прикасался, я вытаскиваю его.

Я не знаю, чего ожидать, (да кто вообще может знать в такой ситуации?), но последнее, что я мог бы предвидеть, это что вместе с ним потянется кисть, а затем тяжёлая мускулистая рука.

— Л-л-лютер? — выдавливаю, роняю изорванную конечность и падаю на задницу, отползая назад.

Моё сердце грохочет, и уверен, что меня сейчас вырвет, но вместо этого я просто сижу там, пока разум пытается рационализировать кошмарную сцену, на которую я наткнулся.

Кто-то только что убил нашего альфу и его наследника.

И сделал это в нашем доме.