Глава 22

Рич

Есть в жизни такие дни, которые как при просмотре фильма, хочется в определенные моменты поставить на паузу и перемотать на особо зацепившие диалоги и ситуации. Этих дней не так уж и много, и можно было бы пересчитать их на пальцах рук и ног за всю жизнь. Но моих бы пальцев не хватило. Даже если считать их вместе с двадцать первым.

С Алей каждый диалог хочется выжечь в памяти на доске почета особых воспоминаний, а на каждую ее улыбку поставить защиту от случайного удаления.

Дни проносятся так быстро, что я не успеваю даже осмыслить происходящее. Знаю одно – никогда раньше я не чувствовал себя таким охрененно свободным. Оказывается, и в отношениях тоже можно ощущать свободу. Особую. Неописуемую. Свободу от ежедневной рутины. А с такой девушкой как Аля рутина точно не грозит. Она может быть кем угодно. В этой хрупкой девочке невысокого роста таится множество персонажей. Она то огнедышащая мать дракониха, когда воспитывает своих гавриков, то пошлая бесстыдная Харли, когда мы остаемся наедине.

Иногда мне кажется, что мы с Альбиной оказались здесь не случайно. Случайности не случайны – слышал такую фразу от одной мудрой черепахи и теперь понимаю глубину этого выражения. С самого начала все было не случайно. И Аля в моей кровати в первый же вечер, и мой приезд сюда, обернувшийся тотальной одержимостью этой малышкой. Спросите, как проходят наши дни? Да оху*нно! Помните то самое первое ощущение, когда сбывается долгожданная мечта? Восторг, адреналин, распирает от искрящихся ярких эмоций! Только потом эти ощущения слегка затупляются, когда проходит первая волна радости. Так вот у меня она не проходит. Я словно нахожусь под постоянным воздействием героина. С самого утра, когда просыпаюсь рядом с моим тигренком, за завтраком, откармливая ее после наших бурных ночей, на море, во время тихого часа, когда лагерь утопает в тишине, мы тоже вдвоем. Ей не нужен больше никто. Она променяла всех на меня, а я на нее. Ни друзья, наяривающие из города, ни отец, звонки которого я упорно игнорирую. Она одна за такой короткий срок захватила меня без вражеской армии, а я готов служить ей как преданный дракон своей принцессе, лишь бы наша сказка никогда не заканчивалась.

Но в последние дни в Але все чаще просыпается неуверенный беззащитный котенок, который ищет в моих глазах ответ, стоит кому-нибудь заговорить об окончании смены. Апельсинка все еще не верит в то, что по приезду в столицу между нами ничего не изменится. Не задает вопросов, ничего не говорит, но не заметить того, что ее это нагребает, сложно. И сколько бы я не твердил, что, когда за нами закроются ворота лагеря, откроются новые в ежедневную жизнь, не окончившуюся на берегу Черного моря, она только сдержанно улыбается и жмется ко мне крепче, сворачиваясь пушистым клубком на коленях. Тогда я ее целую, а потом самым верным способом выбиваю из головы ненужный бред.

Только когда мы оба выжатые до капли откидываемся на кровать, этот нерешенный груз возвращается на хрупкие плечи. Причина одна – она не верит мне. Виной тому бесконечные смс от знакомых баб, которые как на акцию в бутик ринулись атаковать мой телефон, закидывая вопросами не хочу ли я встретиться. ДА ОТЪЕБИТЕСЬ ОТ МЕНЯ! НЕ ХОЧУ! Я даже не отвечаю им, но могу представить состояние Али. Я бы убил, если бы ей наяривали всякие ублюдки. Аля же только дерзит в ответ и закатывает глаза.

Не знаю, что это у нее – долбаное предчувствие или что-то другое, но если бы я знал, что моя девочка окажется права, расх*ярил бы телефон к чертовой матери, и даже под угрозой круглосуточного прослушивания песен Бузовой не ответил бы на звонок отца.

– Ты решил путем игнорирования звонков от меня устроить бойкот? – голос Шварца старшего, как всегда в стиле Сталина, вещает из динамика, когда я выхожу из общей беседки, где все в очередной раз собрались на поглощение второго ужина, то бишь пива со всякой дрянью.

– Да нет. Просто каждый наш телефонный звонок проходит одинаково, – без особой охоты отвечаю и подкуриваю сигарету.

– Да, ты каждый раз ведешь себя как невоспитанный ребенок.

– Так меня некому было воспитывать, откуда я должен знать, как разговаривать с родителями? – яд так и сочится из меня каждый раз, когда отец вспоминает об отсутствии воспитания.

– Не дерзи, сын, – рявкает в ответ, – я звоню не для того, чтобы в очередной раз услышать какой тебе достался дерьмовый отец.

– Ммм, а для чего тогда?

– Ты мне нужен здесь, срочно! Послезавтра мы с тобой летим в Словакию, мне нужно тебе кое-что показать.

– Что значит послезавтра? – не сразу догоняю я.

– То и значит. Билеты у меня на руках, и ты должен быть дома как можно скорее!

Сжимаю челюсти и с силой впиваюсь ладонью в деревянное ограждение. Прошу не любить и не жаловать. Мой отец – Александр Шварц. Ему надо, а что там у других – плевать.

– Царь Иван Грозный раздает приказы, за ослушание которых последует убийство нерадивого сына? – цежу сквозь зубы, силясь не послать отца прямым текстом.

– Ричард, хватит ерничать! – голос на том конце приобретает окраски Антарктической мерзлоты. – Я знаю, что ты сейчас прохлаждаешься у Бориса, поэтому уже позвонил ему и сказал, что ты завтра уезжаешь. Пусть ищет другого щенка на побегушках.

– Что ты, бл*дь, сделал? – ярость в мгновение вскипает до отметки «сжечь все к чертовой матери» и испепеляет сосуды.

– Не выражайся, разговаривая со мной! – только на этот раз его гребаная мерзлота не потушит этого пожара.

Не замечаю, как еще сильнее вдавливаю ладонь в перила, а та щедро одаривает мою кожу занозами. Нихрена бл*дь не чувствую, кроме бешеной пульсации в висках и еще большей ненависти к сородичу.

– Что значит ты предупредил Бориса? – повторяю вопрос и бросаю быстрый взгляд в сторону беседки. Замечаю внимательный взгляд Али и, оттолкнувшись от куска дерева, иду в сторону домика дяди.

– То и значит. Он тебя отпустил. Завтра ты должен быть здесь.

– С какого такого хера?

– С такого! Ты меня услышал! И только попробуй не приехать – потом пожалеешь!

– Что? – нервный смешок вылетает из горла. – Что ты мне можешь сделать, чтобы я пожалел?

– Тебе ничего. Ты же у нас в непробиваемом костюме Супермена рассекаешь. Но от тебя прямо зависит судьба Бориса и его лагеря. Как? Это я тебе расскажу подробнее, когда увижу тебя завтра дома.

Резко останавливаюсь, чувствуя, как мне под дых засадил коленом собственный отец.

– Ты меня шантажируешь?

– Нет, я ставлю перед фактом! Все. До завтра, сын!

Звонок прерывается, оставляя меня наедине с гребаной оглушающей пустотой. Чувствую, как сердце усиленно перекачивает кровь, разгоняя ее до максимума. Хочется схватить что-нибудь тяжелое и расхерачить об асфальт. Су*аааа! Неужели где-то в мире есть нормальные отцы, которые заботятся о своих детях и их благе? Есть? Где они? Все свое детство на Новый Год я загадывал одно единственное желание – «Чтобы папа со мной больше проводил времени». Каким же я был малолетним тупицей. Надо было загадывать себе другого отца! Хотя, какая нахрен разница? Все равно ни одно, ни другое бы не сбылось.

– Ричард?

В паре метров раздается голос Бориса, направляющегося в мою сторону. Подходит ближе, пробегается по моему лицу и, судя по сочувственному выражению, делает правильные выводы.

– Александр тебе уже позвонил, да?

– Да. Почему ты не послал его? – знаю, что дядька не причем, и так же, как и я, является заложником одного большого обстоятельства, но спокойное состояние собрало чемоданы и надолго укатило на Север.

– Даже если бы я его послал, ничего бы не изменилось.

– Но как ты теперь? До конца смены еще целых четыре дня.

– Всего четыре дня, Ричард. Сашка неплохо справлялся иногда, подменяя тебя, думаю, сможет доработать до конца.

Шумно выдыхаю и, не сдержавшись, футболяю траву.

– Пиздец.

– Ничего страшного, – Борис сжимает мое плечо, – я прекрасно знаю кто такой Александр Шварц. Ты не виноват, племяш. Езжай завтра, разберись. Все будет в порядке, не волнуйся, я уж точно не держу на тебя зла.

Ну да. Только от этого ни хрена не легче. Недавний разговор с Машкой внезапно всплывает в памяти и отравляет разъедающим подозрением. Я не знаю, что на уме у самопровозглашенного вершителя судеб, но если это то, о чем говорила племянница, то он настроен решительно, и бить будет по моему самому слабому месту.