Глава 8. Нескончаемый день

Оказавшись на пассажирском сиденье, молча злюсь на Алекса. Для этого у меня предостаточно поводов. Пора составить список, чтобы случайно не забыть ни одного: побег со свидания, внезапное появление на обыске в моей квартире, а теперь ещё и неожиданное знакомство с его матерью, которая с завтрашнего дня должна будет защищать меня по уголовному делу. И отказ сообщить мне, где в коробке с «Птичкой» лимонные конфеты.

По телу снова разливается слабость, и я откидываюсь в удобном кресле. Пока я могу её контролировать, но скоро нужно будет что-нибудь съесть, чтобы утренний приступ не повторился.

Волков печатает кому-то короткое сообщение и оставляет телефон в подстаканнике. Экран развёрнут ко мне, и я вижу высветившийся на нём ответ: «Хорошо. Родителей прощать легче, пока они живы, поверь моему опыту». Имя отправителя не видно, но фраза отчего-то цепляет что-то внутри меня. Заставляет круговорот мыслей завертеться в голове, как стёклышки в цветном калейдоскопе. Вызывает вопросы о том, что послужило причиной их ссоры и почему теперь всё изменилось.

— Мне нужно будет поработать несколько часов, а вечером я за тобой заеду, — как ни в чём ни бывало сообщает Алекс, когда "Краун" несёт нас по Некрасовскому путепроводу.

Отрешённо интересуюсь:

— Зачем?

Этот день настолько переполнен эмоциями, что сил на то, чтобы удивляться чему-то или радоваться уже не осталось. Хочется просто поскорей оказаться дома и отдохнуть. Понять, что делать дальше. Проанализировать произошедшее. Выспаться, наконец.

Алекс пожимает плечами:

— Затем, что завтрашним утром Прокопьев должен исключить меня из следственной группы по твоему делу — отвести, если говорить правильно. А я для этого отвода пока ещё ничего не сделал.

— Что вообще такое «отвод»?

За окном суетится Владивосток, разворачиваясь разноцветным полотном, смешивающим яркими красками жизни тысяч горожан. Мелькают вывески и рекламные щиты. Серой лентой нагретого солнцем асфальта вьётся путепровод. Вдалеке за железной дорогой, голубой полосой расстелилось море. Эта привычная картинка немного придаёт сил, напоминая о том, что в отличие от моей собственной жизни, которая с сегодняшнего утра трещит по швам, в глобальном смысле всё вокруг стабильно и гармонично.

— Отстранение кого-то из участников, — объясняет Алекс. — Прокопьев исключит меня потому, что посчитает, будто я прямо или косвенно заинтересован в исходе дела.

— Но ты же и так заинтересован, разве нет?

Нет необходимости составлять список того, сколько раз за сегодня Алекс помог мне. Я и без того помню. Тем не менее до сих пор не могу понять его мотивов.

— Заинтересован, конечно, — улыбается он. — Но Прокопьев-то об этом не знает. А нужно, чтобы узнал, причём обязательно не от меня. Иначе он не только не отведёт, но и назло заставит проводить все следственные действия с твоим участием.

— И что для этого нужно делать?

Алекс отмахивается:

— Ничего существенного. Сегодня вечером один из следователей нашего отдела будет отмечать день рождения, и ты просто будешь присутствовать на празднике. В идеале это может стать основанием для того, чтобы отвести всех следователей нашего отдела, но на такое счастье я даже надеяться не смею.

Фантазия уже мысленно записывает его слова в мой ежедневник как «свидание», и я вынуждена одёрнуть саму себя. Нет, это не свидание. Это для дела, Алекс же сказал. И всё равно я почему-то краснею и отворачиваюсь к окну, чтобы он не заметил.

После этого всю дорогу до моего дома мы почти не разговариваем. Когда "Краун" останавливается у обочины, мы коротко прощаемся и, пообещав заехать за мной в полвосьмого, Алекс уезжает, а я остаюсь у забора. Замираю, не спеша открывать калитку, потому что из припаркованного неподалёку Мерседеса ко мне уже спешит мама.

Она недовольна. Для того чтобы это понять, не нужно ходить к экстрасенсу или раскладывать карты Таро. Она шагает так, как шагают солдаты на плацу, а выражение лица у неё, как у палача, провожающего жертву на эшафот. Как будто мне общения с Ангелиной Волковой сегодня мало было.

— Кто это был, Вали? — строго спрашивает мама.

Коротко отвечаю, доставая ключи:

— Следователь.

И по её лицу понимаю, что в подробности лучше не вдаваться. Познакомь я маму с Алексом, непременно выслушала бы целую лекцию о том, как сильно Волков мне не подходит. Может и к лучшему, что у нас с ним не сложилось.

Мама недовольно кривит губы и раздражённо бросает:

— Ты знаешь, что в офисе Альянса был обыск?

— У меня он сегодня тоже был, мам.

Открыв калитку, скрипнувшую начинающей ржаветь верхней петлей, я шагаю к дому по вымощенной брусчаткой тропинке.

— Не дерзи! Мне Светлана Иосифовна весь мозг выела, между прочим, а у тебя абсолютно никакого раскаяния!

Зато хоть кто-то выел маме мозг, для разнообразия.

Обычно она сама этим занимается.

А я не чувствую раскаяния. Только вселенскую усталость и растерянность. Открывая входную дверь, застываю на пороге. В гостиной беспорядок. Такой же, как когда я уезжала отсюда несколько часов назад. Грязные следы, разбросанные вещи, раскрытые дверцы шкафов.

— Светлане Иосифовне надо было лучше следить за своим сыном, — утомлённо обрываю я мамины причитания. — Никита часто пил в последнее время. Возомнил себя непонятым поэтом, вёл себя скверно… Что ты так смотришь, мам? Или ты серьёзно думала, что я причастна к его убийству?

Мама со вздохом поджимает губы, оглядывает царящий вокруг бедлам.

— Собери вещи, Вали. Останешься у нас, пока всё не разрешится. Отец найдёт тебе хорошего адвоката.

Эта трогательная забота очень эстетично вуалирует домашний арест. Переехав к ним, я на вторые сутки с ума сойду от контроля каждого моего шага.

Зато не придётся ничего решать, можно будет расслабиться и плыть по течению.

Но это не то, чего я хочу. Совсем не то. Глядя на Алекса сегодня, я поняла кое-что важное. Я и без того слишком сильно завишу от родителей и именно поэтому должна жить так, как они укажут. Эта зависимость — золотая клетка. Комфортная, но одновременно лишающая свободы и самостоятельности. Однако я не уверена, что мне хватит смелости, чтобы это изменить.

— У меня есть адвокат, мам, — произношу я робко, вжимая голову в плечи.

Подхожу к холодильнику. Наливаю холодное молоко из пакета. Отрезаю кусочек батона, сыра и грудинки, чтобы немного утолить голод. Смотрю за тем, как мама брезгливо поднимает перевёрнутую соусницу, собирает со столешницы осколки разбитой кем-то кружки. Её раздражает беспорядок, а я отчего-то чувствую вину, словно это я сама здесь всё разбросала.

— Ой, да разве ты способна найти кого-то стóящего, Вали! Ты совсем не разбираешься в людях, — отмахивается мама. — Собирай вещи, говорю. Твой отец всё решит. Как обычно.

Жую наскоро собранный бутерброд, смотрю на то, как мама бродит по кухне, пытаясь привести её в нормальный вид, и придумываю какой-нибудь весомый аргумент, чтобы никуда с ней не ехать.

Но аргумент внезапно появляется в дверях, которые вошедшая за мной мама забыла закрыть:

— Здравствуйте, можно я тоже разуваться не буду? — Оглядев окружающий беспорядок, Милана уверенно входит в гостиную и, кивнув маме, направляется ко мне. — Как ты, Лерусь?

Мама смотрит на мою подругу с тем же презрением, с которым только что разглядывала осколки разбитой кружки. Она винит Лану в том, что по её вине я рассталась с Сахаровым. Ник ведь не преминул рассказать об этом своей матери, предпочтя изобличить кого угодно, кроме себя самого, а Светлана Иосифовна, в свою очередь, передала эту историю всем, кому сочла нужным. В том виде, в котором услышала, разумеется, то есть очень далёком от правды.

— Всё нормально, устала только, — признаю́сь я, обнимая Лану вместо приветствия. — И проголодалась. Скоро буду в норме.

— Будешь, конечно. Я привезла тебе еду из Перфект Бэланс. И вызвала свою домработницу, на случай если твоя занята.

Она достаёт из пакета запакованный контейнер, открывает и ставит на стол. По-хозяйски убирает ещё несколько в холодильник.

— Спасибо, — несмело улыбаюсь я. — Да, у моей как раз сегодня выходной.

Лана ловит мамин взгляд и смотрит на неё столь же пристально. Интересуется, приподняв одну бровь:

— Всё в порядке, Елена Валерьевна?

— В порядке, — отвечает та, но так, чтобы по кислому выражению её лица можно прочесть многое.

Держу пари, Милана прекрасно понимает причины такого отношения. Но понимает также и то, что мама не из тех, кто станет бросаться обвинениями. У неё иные методы, не приветствующие открытого нападения. Вот манипулировать, эксплуатировать, обесценивать и навязывать свою точку зрения — это по её части.

— Ладно. Я, пожалуй, поеду, — капитулирует она, недовольно хмурясь. — Позвони, если всё же решишь переехать к нам на какое-то время.

Киваю, не став упоминать о том, что у меня сейчас нет ни телефона, ни её номера. Разберусь как-нибудь потом. Приезд Миланы вселил в меня немного уверенности.

— И давно у тебя диабет? — интересуется подруга, когда стихает цоканье маминых каблуков по брусчатке во дворе. — Я вообще думала, что этой болезнью до пятидесяти не болеют, и вообще, все диабетики страдают лишним весом…

Напряжение отступает вместе с её уходом, и я принимаюсь с удовольствием есть булгур с печёными овощами и индейкой.

— Не факт, что это вообще диабет, — пожимаю плечами я, но под внимательным взглядом сдаюсь: — Пару месяцев всего. Это генетика, когда-то это должно было случиться.

Устраиваясь за столом с чашкой свежесваренного кофе, Лана мрачнеет. Она легко догадалась до того, о чём я не захотела ей говорить.

— Тогда, когда после расставания с Никитой, ты на неделю заперлась дома, питаясь одним мороженым? Сменила проблемы с Сахаровым на проблемы с сахаром?

Теперь я тоже хмурюсь:

— Не взваливай вину на себя, Лана. Дело совсем не в тебе. Ник ведь не просто ушёл тогда. Собирая вещи, он столько всего мне наговорил на эмоциях. Что я никогда ему не нравилась. Что не заслужила такого, как он, а он, в свою очередь, легко найдёт себе кого-нибудь получше. Что в постели со мной он думал лишь о должности директора Альянса, которую должен был когда-нибудь получить, но никакая должность не стоила его страданий…

Воспоминания о тех словах ранят даже сейчас. Заставляют все внутри дрожать от бессильного гнева. Я бездумно смотрю на лепесток пиона, лежащий на столе. Кто-то задел букет утром, потревожил цветы, и теперь тонкий розовый лист скукожился и потускнел. Хорошо, что остальные в порядке.

— Знаешь, раз ты не убивала Сахарова, то после вот этого его стóит найти и убить, — фыркает Милана и успокаивающе касается моей руки. — Вот только зачем после этого всего он пытался вернуться?

— Не знаю. Может, остыл. Может, родители надоумили, Ник ведь тоже от них зависит… зависел, — поправляю я саму себя, понимая, что Никита, скорее всего, сейчас мёртв.

— Брось, этот придурок живучий, как таракан. Я уверена, что Сахаров найдётся и с тебя снимут все обвинения.

— Надеюсь.

Доев, бросаю контейнер в мусорное ведро, а вилку — в посудомоечную машину.

— Кстати, у тебя ведь нет телефона, — вспоминает Милана. — Следователь сказал, что твой они вернут нескоро. Поэтому я привезла свой, мне всё равно Марк позавчера новый подарил.

Она достаёт из сумочки и протягивает айфон, на экране которого как раз высвечивается надпись «ciao». Не сильна в итальянском, но слово «привет» мне известно.

— Спасибо, Лана. — Я улыбаюсь. — Но у меня всё равно нет ничьих номеров.

Кроме номера Алекса, который я зачем-то запомнила, прежде чем удалить. Милана смеётся, наливая себе ещё кофе:

— Мой есть. А номер Елены Викторовны я бы на твоём месте пока не вбивала.

— Она не со зла, — вступаюсь за маму я. Добавляю, оправдываясь: — Просто Сахаров после той истории выставил тебя перед всеми злом во плоти, поэтому она тебя не любит.

Но Лана снова смеётся:

— Иногда мне кажется, что я и есть зло во плоти, Лер. Но это перестало меня волновать, как и то, что думают обо мне другие. Мне важно, чтобы меня любил Марк, брат и ты. Ну, может ещё Женька с Аней. А на остальных плевать. — Она вдруг становится серьёзной: — И перед тобой я действительно виновата, не спорь. Поэтому искренне хочу помочь.

Хотелось бы и мне так — иметь внутреннюю опору, чтобы плевать на мнение окружающих с высоты телевышки Орлиное гнездо. И, раз уж Лану не переубедить, я с удовольствием принимаю её помощь. Оказывается, это нужно не столько мне, сколько ей самóй.

— Алекс сегодня заедет за мной вечером, — зевая, делюсь я собственными планами. — Мы вместе поедем на день рождения кого-то из его коллег.

Милана округляет глаза:

— Свидание?

— Не свидание, — спешу заверить я. — Так нужно, чтобы Прокопьев счёл его заинтересованным в исходе дела…

Но подругу не переубедить:

— Свидание-свидание! — с довольным видом она потирает руки. — Тогда сейчас же отправляйся спать. Косметики лучше сна ещё не придумали. А я побуду здесь, встречу домработницу, и выберу, что тебе надеть.

— Не свидание, — зевая, бубню я, поднимаясь по лестнице на второй этаж, под хохот подруги.

В спальне всё тот же бардак, но у меня нет сил, чтобы убрать хоть что-то. Расплакаться тоже не помешало бы, но спать хочется больше. День кажется нескончаемо длинным, как будто с утра прошла целая вечность. Скинув одежду, забираюсь в постель, где даже простынь расправлена, напоминая о том, что даже под матрацем люди Прокопьева пытались что-то найти.

«Оружие, или предметы, использованные в качестве него, вещи Сахарова, тело последнего или его части», — звучит в голове голос мерзкого сусликоподобного следователя.

Сейчас всё это кажется абсурдным до смешного. Обыск, обвинения, допрос. Тем не менее я каким-то образом оказалась втянута в этот цирк и лишилась телефона, машины и денег. И чуть не лишилась свободы. Временно, конечно, но всё же.

Зато вечером у тебя «не свидание».

Не свидание. Но я снова увижу Алекса. Мне стоило бы обидеться на него, разозлиться, убедить себя в том, что Волков совершенно мне не подходит. Но отчего-то не получается. И, засыпая, я жду этого «не свидания» с таким трепетом, с каким ещё ни одного свидания в жизни не ждала.