Глава 17

Диана почувствовала, как ледяной ужас сковал её сердце, когда Ротвейлер, завершив свой отвратительный фарс, бросил на неё взгляд, полный триумфа. Отец Карины! Он осмелился на… такое! Он собирался отправить эту мерзость тому политику, её предполагаемому отцу, ненавистному врагу, и тем самым окончательно растоптать её достоинство. Весь этот гнусный спектакль был разыгран ради него, с единственной целью — унизить, продемонстрировать своё хищное превосходство, свою безраздельную власть над ней, Дианой. И то, что этот политик, вовсе не был её отцом, ничуть не умаляло гнусности его замысла. Ротвейлер купался в её унижении, словно демон в адском пламени, зная, что каждый её вздох, каждый отблеск вожделения в глазах будут зафиксированы и отправлены прямо в самое сердце его врага, отца Карины. Это был изощрённый удар, направленный не столько на неё, сколько на того влиятельного человека, а она — всего лишь жалкая пешка в его жестокой, бесчеловечной игре. Неужели он ни на секунду не сомневается в их кровном родстве? И все его сладкие речи о свободе… о том, что она, возможно, лишь случайная жертва — были лишь искусно сплетённой паутиной для её наивной души?

Он приблизил палец к губам и, словно издеваясь, медленно облизал его, не сводя глаз с Дианы. Её стошнило от отвращения и стыда, но она не могла отвести взгляд. В его глазах читалось торжество, триумф над её гордостью, над её чувствами, над её телом. Он будто клеймил её со словами: «Ты уже моя, и ты с этим ничего не сможешь сделать»

Диана почувствовала, как мир вокруг неё сужается, превращаясь в узкий туннель, в конце которого мерцала лишь одна мысль: бежать. Убежать от него, от себя, от этой мерзкой сцены, где её тело стало полем битвы между ненавистью и желанием. Ноги словно приросли к полу, не давая ей сделать ни шагу. Она была пленницей не только его физической силы, но и собственного смятения, страха и того тёмного, необъяснимого влечения, которое поднималось из глубин её естества.

Ротвейлер отстранился, позволяя Диане наконец вздохнуть полной грудью. Она чувствовала себя грязной, сломленной, использованной. Каждая клетка её тела кричала о протесте, о желании вырваться и бежать, но ноги не слушались, разум отказывался мыслить ясно. Она смотрела на него, как на змею, заворожённая её смертоносной красотой, не в силах оторвать взгляд.

Он выдержал её взгляд, не дрогнув, не выказав ни капли раскаяния.

— Если ты и впрямь дочь политика, это станет для него сокрушительным ударом, — отрезал он, а в его голосе не прозвучало ни капли сочувствия. — А если нет… что ж, сдержу обещание и отпущу. В конце концов, ты же модель, опыт эротических съёмок у тебя наверняка имеется, не думаю, что это стало для тебя таким уж потрясением.

Слова Ротвейлера обрушились на Диану, словно ледяной душ. Его цинизм был обжигающим, а равнодушие — невыносимым. Он так легко говорил о её унижении, о её теле, словно оно было всего лишь инструментом в его грязной игре. Отчаяние захлестнуло её, парализуя волю. Кажется, он действительно не верит ей, не видит в ней ничего, кроме дочери врага. И даже если это не так, какая разница? Он уже уничтожил её, растоптал её гордость, выставил её на посмешище перед чужими глазами.

Она собрала остатки сил, чтобы поднять взгляд и встретиться с его ледяным взором. Ярость, долго тлевшая внутри, вспыхнула с новой силой. Ненависть к нему, к его жестокости и цинизму, стала единственной опорой в этом безумии. Она не позволит ему сломить себя окончательно, не позволит ему наслаждаться её унижением.

— Ты чудовище, — прошептала она, с трудом выговаривая каждое слово.

— Да, Диана, я — чудовище! Но твой отец… если он действительно твой отец, при виде тебя в моих объятиях, познает такую агонию, какую не ощущал никогда в своей жизни… А если же он тебе не отец… что ж, тогда ты обретёшь долгожданную свободу!

Он замолчал. И развернувшись, не говоря больше ни слова закрыл дверь её камеры, оставляя её в полном одиночестве. Диана спустилась на пол по холодной стене, чувствуя, как дрожит её тело. Неужели для этого человека в сердце есть только месть и ненависть? Неужели ничего святого в нём больше не осталось? Она чувствовала его потребность, когда он целовал её, он был не Ротвейлером, он был кем-то другим, но его поступки, слова, оставляли шрамы на душе, словно впиваясь острыми шипами под кожу.

Вскоре в камеру зашла служанка и принесла ей другую одежду, на смену разорванному комбинезону. Диана приняла одежду машинально, не глядя на неё. Служанка молча положила вещи на кровать и быстро вышла, избегая её взгляда. Поднявшись на дрожащие ноги, Диана осмотрела то, что ей принесли: простая хлопковая футболка и спортивные штаны. Ничего вызывающего, ничего, что могло бы намекнуть на её роль пленницы в этом мрачном театре абсурда. Она быстро переоделась, стараясь не прикасаться к коже, словно боялась напоминать себе об обжигающих следах его прикосновений.

Одевшись, Диана подошла к зеркалу, висевшему в дальнем углу стены, как она не заметила его раньше? В отражении она увидела бледное, измученное лицо с расширенными от ужаса глазами. Золотистые волосы растрепались, губы распухли от его грубых, неистовых поцелуев. Она больше не узнавала себя. Где та уверенная, полная жизни девушка, которая ещё недавно строила планы на будущее, хотела стать моделью, быть любимой? Она исчезла, погребённая под обломками чужой ненависти и собственных страхов.

В голове вдруг возник вопрос — где сейчас Андрей? Что с ним? Эта мысль, словно заноза, впилась в её сердце. Отчаяние задушило, не давая вдохнуть полной грудью. Но куда сильнее, глубже и острее, жёг её стыд. Стыд за мимолётную слабость, за предательскую дрожь в коленях, за то, что её тело откликнулось на прикосновения Ротвейлера. Чудовища.

Как она могла? Как могла позволить себе даже на мгновение забыть об Андрее? Об Андрее, любящем и заботливом, таком искреннем и чистом. Он готов был на всё ради неё, а она… А она позволила Ротвейлеру разжечь в ней ту самую искру, которую Андрей так и не смог…

Ирония судьбы била безжалостно: сейчас она в руках безумца, жаждущего мести за грехи, которых она не совершала. Безумца, который, сам того не ведая, обнажил в ней тёмные, животные инстинкты. И это осознание было ещё более мучительным, чем страх перед его непредсказуемым гневом. Она презирала себя за свою слабость, за то, что позволила ему увидеть эту свою тёмную сторону. И больше всего на свете боялась, что Андрей узнает об этом, узнает о том, что она предательница.

Диана устало провела рукой по лицу, стараясь собраться с мыслями. Хватит самобичеваний. Нужно что-то делать, не сидеть сложа руки, ожидая своей участи. Ротвейлер дал ей шанс, пусть и призрачный, доказать свою невиновность. Ей нужно сначала выбраться из той ловушки, в которую она угодила и только потом она будет думать о своих чувствах, о прошлом и будущем. Но как? Как убедить Ротвейлера в том, что она не та, за кого он её принимает? Как достучаться до его сердца, если оно, кажется, давно превратилось в камень?

━━━━━━ ◦ ❖ ◦ ━━━━━━

Максим покидал камеру, словно вырываясь из плена собственных демонов. Тяжесть на сердце давила нестерпимо. Он сознавал жестокость содеянного, понимал, что перешёл черту, но маховик возмездия, запущенный жаждой отмщения Корнееву за смерть брата, уже не остановить. Прежде чужие чувства, гордость были для него лишь пустым звуком, но эта девушка… она, словно наждак, сдирала с его души броню равнодушия, заставляя взглянуть на мир и на себя самого другими глазами.

В коридоре, прислонившись к холодной стене, Максим закрыл глаза. Он чувствовал себя опустошённым, словно после изматывающего боя. Внутри клубился хаос: гнев и жалость, отвращение к себе и странное, пугающее влечение к Диане. В памяти всплывали её зелёные, полные отчаяния глаза, податливые, нежные губы. Как, вопреки ненависти, вопреки пропасти, развернувшейся между их душами, она льнула к нему в порыве страсти, что будоражила кровь и лишала рассудка. В это мгновение они потеряли очертания, перестали быть врагами, осталось лишь это всепоглощающее желание — быть рядом, касаться её, чувствовать, как её сердце трепещет в унисон его собственному.

Максим знал: его методы бесчеловечны, они отдаляют его от Дианы, от хрупкой надежды на зарождение чего-то светлого между ними. Но Корнеев… её отец, он сам навлёк на себя гнев Максима, он убил его брата, единственного родного человека, и должен заплатить. А самое болезненное, что он может отнять, растоптать, уничтожить — это его дочь. Так почему же, несмотря на ненависть, ему жаль Диану? Может быть, она и вправду не его дочь? А если его… что он будет делать с ней дальше?

Максим выпрямился, снова надевая маску безжалостного зверя. Хватит слабости. Кто пожалел его семью, когда какой-то преступник убил его мать, а затем Корнеев отдал приказ прикончить брата? Да, они были наркоторговцами, но это был их способ выжить, их хлеб. Лишать жизни за такое — не менее жестоко. Так почему он должен испытывать жалость к кому-либо?

Он вошёл в свой кабинет, стараясь заглушить голос совести, который всё громче звучал в его голове. Перед глазами стоял испуганный взгляд Дианы, её дрожащие губы, произносящие проклятие. Он знал, что сломал её, растоптал её достоинство, но винил в этом Корнеева, человека, который превратил его жизнь в ад. Месть была единственным, что держало его на плаву, единственным, что не давало ему сойти с ума от горя и отчаяния. Он должен довести дело до конца, чего бы это ни стоило.

— Как будешь действовать дальше, Макс? — прозвучал голос Виктора, словно долгожданный аккорд в какофонии тревог, и Макс понял — он снова здесь, рядом, его незримая поддержка.

Ротвейлер обернулся к нему.

— Мы отправим запись сегодняшнего свидания с Дианой её отцу! Уверен, это сломит его, — сказал Максим, стараясь придать своему голосу уверенность, которую он совсем не чувствовал. — Пусть знает, что его самое дорогое сокровище в моих руках.

— А если Диана окажется не Кариной… что тогда? Ты её просто отпустишь? — Виктор поднял бровь, словно не веря в его искренность.

Максим на мгновение замялся. Вопрос Виктора застал его врасплох, обнажая те сомнения, которые он так отчаянно пытался подавить. Отпустить? После всего, что произошло? Эта мысль казалась абсурдной, невыносимой. Он успел привыкнуть к её присутствию, к её сопротивлению, даже к той странной, необъяснимой искре, что вспыхивала между ними.

— Я обещал, — отрезал он, стараясь не встречаться взглядом с Виктором. — Я всегда держу свои обещания.

Но слова звучали фальшиво даже для него самого. Он знал, что в глубине души уже не верит в эту возможность. Диана проникла под его броню, заставила его почувствовать то, что он давно забыл — сомнение, сострадание, даже… желание? Это было неприемлемо, недопустимо. Она должна оставаться лишь средством достижения цели, пешкой в его игре, а не чем-то большим.

— Ты сам себя обманываешь, Макс, — усмехнулся Виктор, прекрасно чувствуя его колебания.

— Хорошо… ты прав… я не отпущу её. Не в том смысле, как ты думаешь, — формально она будет свободна… но я всё равно буду добиваться её прощения, пока не добьюсь! Я так просто не сдамся… не оставлю её!

Максим отвернулся к окну, и ночной город распахнулся перед ним, усеянный мерцающими огнями Москвы. Они дрожали вдали, словно россыпь далёких, манящих звёзд, намекая на бесчисленные возможности и дороги, зовущие в будущее. Но он, словно заворожённый, стоял неподвижно, пленник собственных демонов, ведомый неутолимой жаждой мести. Прощение? Ротвейлер, молящий о прощении Диану? Эта мысль резала слух, как фальшивая нота. Но Виктор был прав, он лгал самому себе. Ему было мало просто отомстить Корнееву, он жаждал обладать Дианой, подчинить её своей воле, ощутить триумф своей власти над ней. И лишь потом, возможно… отпустить? Кого он обманывает? Он никогда не отпустит её. Никогда.

— И как ты это себе представляешь? — Виктор не унимался, оплетая его кольцами сомнений. — Ты думаешь, она простит? После всего, что ты ей причинил? После этого унижения, этой клоаки, в которую ты её окунул? Ты наивно полагаешь, что она захочет даже дышать с тобой одним воздухом?

— Да плевать… — огрызнулся Максим, в его голосе сквозило отчаяние. — У неё просто не останется выбора. Я воспользуюсь твоим советом, я заставлю её родить мне ребёнка, и тогда ей придётся простить…

— Ребёнок, Макс… — протянул Виктор, смакуя каждое слово, — это идеальный инструмент, чтобы сломать её окончательно, приковать цепями обязательств. Но любовь, Макс… любовь этим не купишь.

Максим резко обернулся. Его плечи напряглись, а кулаки непроизвольно сжались. Взгляд его, мечущий молнии, впился в Виктора. Любовь? Он давно похоронил это чувство, да и не важно. Ребёнок… Это единственный способ привязать Диану к себе, так, чтобы она даже не посмела избавиться от него, от его присутствия в её жизни. А то, что она не любит… Да кто её спрашивает? У неё не останется выбора.

— Мне плевать на её любовь! — прорычал он, и в голосе его звучала сталь. — Мне достаточно того, что она будет принадлежать мне. Всецело. А чувства… это последнее, что меня волнует. Ротвейлер любить не умеет.

Виктор лишь пожал плечами, выражая своё сомнение в успехе его плана. Он знал Максима как человека импульсивного, жестокого, но при этом глубоко несчастного, одержимого прошлым. И сейчас, глядя на его метания между ненавистью и влечением, он понимал, что Ротвейлер рискует потерять себя окончательно в этой игре с огнём.

Максим молча подошёл к бару и налил себе виски, залпом осушив стакан. Алкоголь немного притупил остроту чувств, но не избавил от терзающих его сомнений. Он поймал себя на мысли, что ревнует Диану к прошлому, к её возможным отношениям, к её свободе. Это было глупо, нелепо, но он ничего не мог с собой поделать. Она стала для него не просто объектом мести, а чем-то большим, чем-то запретным и желанным одновременно.

Он понимал, что его действия лишь отталкивают её, что он разрушает все шансы на какое-либо сближение. Но он не мог остановиться, не мог признать свою слабость. Он привык контролировать ситуацию, подчинять себе людей, и мысль о том, что Диана может ускользнуть от него, сводила его с ума. Он будет играть до конца, даже если это приведёт к его собственной гибели.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь редким позвякиванием льда в стакане. Максим стоял у окна, погруженный в свои мысли, а Виктор молча наблюдал за ним, зная, что слова сейчас бесполезны. Ротвейлер должен был сам прийти к своему решению, сам понять, чего он на самом деле хочет от этой девушки. Иначе все его усилия будут напрасны, а месть обернётся против него самого.