Глава 47
Три недели пролетели в полузабытьи, в дурмане похоти и страха. Каждую ночь Диана делила с ним постель, каждое утро просыпалась в его объятиях. Секс стал их способом общения, языком тела, в котором смешались ненависть и вожделение. Диана играла роль покорной пленницы, стараясь угодить каждому его желанию, быть безупречной в своей подчинённости. Она позволяла ему доминировать, исследовать её тело, сходить с ума от удовольствия, но внутри, под маской послушания, рос страх, холодный и липкий. Страх перед будущим, в котором она всё больше чувствовала себя запертой.
Тревога усиливалась с каждым днём. Задержка… слово, которое эхом отдавалось в её сознании. Месячные так и не пришли. Неужели она беременна? Эта мысль, подобно ледяной игле, пронзала её сердце. Ребёнок от него? От человека, которого она ненавидит и одновременно страстно желает?
В душе Дианы поселился ледяной ужас, переплетающийся с яростью. Яростью на себя, на него, на нежеланного ребёнка, который мог навсегда привязать её к этому человеку. Перспектива разделить с ним судьбу, скреплённую кровью, казалась невыносимой клеткой, хуже золотой.
Ротвейлер больше не заставлял её носить короткие платья. Теперь она могла одеваться, во что угодно. Но эта свобода выбора одежды не приносила радости, а скорее, подчёркивала её беспомощность. Хуже всего было то, что Ротвейлер, как и обещал, возвёл новый забор. Вместо прежнего, кованого, трёхметрового, теперь вокруг поместья красовался кирпичный, неприступный, как стена средневековой крепости. Эта преграда, которую она точно никогда не перелезет, бесила её больше всего. Каждый день, глядя на эту стену, Диана чувствовала, как её надежды на свободу тают.
Ротвейлер часто пропадал, уезжая по делам, о которых Диана могла только догадываться. Он никогда не говорил о своей работе, но по обрывкам телефонных разговоров, по взглядам, которыми обменивались его люди, она понимала, что его бизнес далёк от законности. Криминал, власть, деньги… всё это витало в воздухе, наполняя её страхом. Она чувствовала себя пешкой в его игре, не зная правил и ставки.
Каждый вечер он возвращался, неся с собой запах опасности и власти. Он прижимал её к себе, словно возвращаясь в тихую гавань после бурного плавания. И тогда они отдавались страсти, забывая о страхе, о ненависти, о будущем. В эти моменты Диана позволяла себе утонуть в его объятиях, забыть о своей миссии, о своём плену, о своей возможной беременности. Она цеплялась за эти мгновения, как за последние нити здравого смысла, зная, что рано или поздно ей придётся встретиться с реальностью лицом к лицу.
Сегодня на ней было платье длины миди, чуть выше щиколоток, на тонких бретелях, нежного мятного цвета, которое удивительно подчёркивало зелень её глаз. Светло-русые пряди были аккуратно собраны в высокий хвост, открывая изящную линию шеи.
За столом, накрытым с нарочитой щедростью, царило напряжение. Изобилие угощений, словно насмешка, лишь подчёркивало её плен. Фрукты, овощи, соки — Ротвейлер явно старался, подсознательно или нет, обеспечить её, и, возможно, будущего ребёнка, всем необходимым. Витамины, расставленные в ряд, казались зловещим предзнаменованием. Диана чувствовала его взгляд, прожигающий её насквозь, пытающийся разгадать её мысли, её страхи. Она старалась казаться невозмутимой, но внутри всё дрожало от надвигающейся бури.
Неожиданно он прервал тишину, его голос прозвучал низко и властно, как гром среди ясного неба.
— У тебя когда должны были пойти месячные?
Диана вздрогнула, и обратила на него свой взгляд. Вопрос, который она отчаянно пыталась отогнать от себя, прозвучал вслух, лишая её последней надежды на то, что всё это лишь кошмар. Она ответила прямо, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— У меня раньше всегда бывали задержки… на неделю… на несколько дней…
Он не сводил с неё глаз, и казалось, не мигал.
— И сейчас что?
Диана почувствовала, как внутри всё сжимается от страха. Она понимала, что лгать бессмысленно.
— Задержка… но это может ничего не значить… не обязательно…
Она говорила неуверенно, её слова звучали как слабая мольба о том, чтобы всё оказалось неправдой. Она хотела убедить не только его, но и себя. Но в глубине души она уже знала ответ. Его взгляд стал ещё тяжелее, он проникал в самые сокровенные уголки её души.
Тишина, повисшая между ними, была тягостной и невыносимой. Диана чувствовала, что вот-вот сорвётся, что маска покорности и безразличия, которую она так тщательно натягивала на себя, вот-вот треснет.
Ротвейлер молчал, барабаня пальцами по столешнице. Диана видела, как желваки играют на его скулах. Наконец, он поднялся, обошёл стол и, наклонившись, взял её лицо в ладони. Его прикосновение было одновременно нежным и властным, словно он боялся разбить хрупкий цветок, который сам же заточил в клетку. Затем он опустил губы на её лоб, поцеловав бережно и нежно. И в этом прикосновении ощущалась мольба о прощении за все страдания, которые он ей причинил. Поцелуй, неожиданно ласковый, вызвал в Диане бурю противоречивых чувств.
— Мы проверим, — тихо произнёс он, его голос был лишён обычной властности. — Сегодня же…
В душе Дианы вспыхнула ярость от осознания, что он с такой лёгкостью распоряжается её телом, её жизнью. Он силой заставил её забеременеть, ради мести за брата, пленил, лишил свободы, выбора, всего. Ярость жгла изнутри, заставляя сдерживать крик. Но в то же время в этом поцелуе чувствовалась усталость, какая-то растерянность, будто он сам не рад тому, что между ними произошло. Диана задрожала от гнева, но решила не показывать виду. Она выдавила из себя, стараясь сохранить равнодушный тон:
— Ты хочешь, чтобы я сделала тест на беременность?
Он усмехнулся в ответ, еле заметно покачав головой в знак согласия. Этот жест вызвал в Диане новую волну ярости. Она знала, что рано или поздно это случится, но когда эта возможность оказалась реальностью, ей захотелось его убить. Это желание причинить ему невыносимую боль опьяняло своей силой.
— Поешь, — тихо предложил он, вырывая её из этих мыслей.
Диана, не глядя на него, машинально взяла кусочек сочного персика, прожевала, проглотила. Сладкий вкус не принёс облегчения, а лишь подчеркнул горечь её положения. В какой-то момент она почувствовала резкую тошноту. Подкатила дурнота, и мир вокруг поплыл, как акварель, размытая дождём. Она судорожно сглотнула, пытаясь сдержать рвотный позыв. И ощутила его взгляд прожигающий её насквозь.
Резкий приступ тошноты скрутил Диану, заставляя оттолкнуть от себя стол. Сглотнув подступивший к горлу ком, она, спотыкаясь, побежала в ближайшую ванную комнату, которая, к счастью, располагалась неподалёку от кухни. Не думая ни о чём, не закрыв даже на защёлку дверь она рухнула на колени перед унитазом.
Спазмы сотрясали её тело, выворачивая наизнанку. Горький вкус жёлчи заполнил рот, а в глазах потемнело. Слабые попытки удержать содержимое желудка оказались тщетными — её вырвало, и содержимое желудка с шумом обрушилось в клокочущую воронку.
Ослабев, Диана прижалась лбом к холодному фаянсу унитаза, тяжело дыша. Голова кружилась, а тело дрожало от слабости. В ушах звенело, и она не сразу заметила, что дверь в ванную тихонько приоткрылась.
В дверном проёме стоял Ротвейлер. На его лице читалась сложная смесь чувств: тревога за её состояние, но и едва скрываемый триумф. Он добивался этого ребёнка, он это чувствовал, он это знал. Теперь его месть будет свершена, а Диана — навеки его. Его глаза горели собственническим огнём, он хотел её всю, без остатка. Но, увидев её бледное, измученное лицо, сквозь триумф пробилось нечто похожее на раскаяние. На мгновение ему стало дурно от осознания того, какой ценой досталась ему эта победа.
Диана, вырыгав всё, с трудом подняла голову и устремила на него полный ненависти взгляд. В её глазах плескались слёзы, но в них не было ни страха, ни мольбы — лишь жгучая, всепоглощающая ненависть. Она ненавидела его за то, что он сделал с ней, за то, что отнял у неё свободу, за то, что лишил её выбора. И теперь, когда её беременность, казалось, подтвердилась, ненависть достигла своего апогея.
— Ненавижу, — прошептала она одними губами, каждое слово сочилось ядом.
Ротвейлер замер на пороге, оглушённый её ненавистью. Он ожидал страха, мольбы, отчаяния, но никак не этой обжигающей ненависти, которая, казалось, могла испепелить всё вокруг. Его лицо исказилось, как от физической боли.
Он медленно подошёл к ней, опустился на корточки рядом с унитазом и осторожно коснулся её плеча. Диана отдёрнула плечо, будто обожглась об его прикосновение.
— Не трогай меня! — прошипела она, стараясь отползти подальше. — Ненавижу тебя, слышишь? Ненавижу!
Ротвейлер молчал, его лицо оставалось непроницаемым. Он не пытался оправдываться, не пытался успокоить её. Он просто смотрел на неё, и в его взгляде читалась какая-то глухая безысходность. Он видел в ней лишь ненависть, и это было хуже любого страха.
Внезапно Диана почувствовала, как внутри неё зарождается новая, ещё более сильная волна тошноты. Она снова согнулась в приступе рвоты, и Ротвейлер, не раздумывая, подхватил её, удерживая в своих объятиях.
Он не обращал внимания на её протесты, на её попытки вырваться. Он просто держал её, пока её не перестало трясти от спазмов. Затем он поднял её на руки, несмотря на её яростное сопротивление, и вынес из ванной. Диана была слишком слаба, чтобы сопротивляться, и она просто безвольно повисла в его руках, чувствуя, как в её душе разгорается новая волна ненависти.
Ротвейлер, не говоря ни слова, бережно прижал её к себе и вынес из ванной, по лестнице направляясь в свою спальню. Там, на прикроватной тумбочке, уже стоял ряд тестов на беременность.
Всё было приготовлено заранее, с холодной, расчётливой точностью. Диана прожигала его взглядом. Он уже знал. Он ждал этого. Он предопределил её судьбу.
Собрав остатки сил, она вырвалась из его рук и, шатаясь, направилась к ванной комнате, примыкавшей к его спальне. Она попыталась закрыть дверь, но он её остановил.
— Оставь меня в покое! — зашипела она, чувствуя, как поднимается волна отчаяния. — Дай мне сделать этот чёртов тест!
Он резко оборвал её, его голос был холоден и властен:
— Ты сделаешь это при мне.
Диана снова прожгла его взглядом, полным ярости, но подчинилась. Она взяла первый тест из упаковки. Каждое её движение было пропитано презрением к нему.
Опустив его кончик в нужную жидкость, она отвернулась, стараясь не смотреть на Ротвейлера. Он стоял, как каменный истукан, наблюдая за ней с нечитаемым выражением лица. Она кожей чувствовала, как он хотел контролировать каждый её шаг, каждое её дыхание.
Прошло несколько мучительных минут. Диана не решалась посмотреть на результат. Ротвейлер выхватил тест у неё из рук, прежде чем она успела это сделать. В его глазах вспыхнуло разочарование.
— Отрицательный, — прорычал он, швырнув тест в мусорное ведро с такой силой, что оно задрожало.
Внутри Дианы поселилась надежда. Неужели всё обойдётся? Неужели он не получит того, чего так жаждал? Лёгкая радость закралась в её сердце.
Ротвейлер вытащил из упаковки второй тест и, не глядя на неё, приказал:
— Сделай ещё раз.
Диана подчинилась. Ей хотелось кричать, выть, сопротивляться, но она знала, что это бесполезно. Каждый её протест лишь распалит его гнев.
Она выполнила все необходимые действия, втайне надеясь, что чудо повторится, что и второй тест окажется отрицательным. Внутри неё боролись отчаяние и слабая, но всё же живая надежда.
Диана дрожащими руками взяла второй тест, и поднесла к глазам, отчаянно пытаясь разглядеть хоть малейший намёк на отрицательный результат. Её взгляд был прикован к белому полю, ведь там таился ответ на самый главный вопрос в её жизни.
Мир вокруг замер, дыхание перехватило, сердце бешено колотилось в груди, отбивая тревожную чечётку. Она молила о чуде, о том, чтобы эта вторая полоска не появилась, чтобы всё это оказалось лишь кошмаром, из которого можно проснуться.
Но он снова выхватил тест, прежде чем она успела осознать увиденное. В его глазах читалась смесь предвкушения и нетерпения. Но, к удивлению Дианы, он не спешил заглядывать на результат. Вместо этого он закрыл глаза и глубоко вздохнул, будто погружаясь в бездну. Его лицо оставалось непроницаемым, но Диана чувствовала, какое напряжение сковало всё его тело.
Мучительные минуты тянулись, как в замедленной съёмке, и каждая из них казалась ей вечностью. Она затаила дыхание, надеясь, что всё же обойдётся, что это лишь игра её воображения, жестокая шутка, которая вот-вот закончится.
Наконец, он открыл глаза и опустил взгляд на тест. В уголке его губ дёрнулась едва заметная усмешка. Едва заметная, призрачная вторая полоска слабо мерцала в окошке, эта предательская надежда на освобождение, обернувшаяся суровой реальностью. Вторая полоска была слабой, но достаточной, чтобы понимать, что все её мечты разрушены. Она — беременна.
Теперь Диана его, его навеки, и носит под сердцем его дитя. Ребёнок мести, дитя запретной страсти, плод одержимости и зависимости. Он добился своего всего за один месяц, покорив её тело, сломив её волю, украв её свободу и теперь, утвердив своё право на неё через новую, невинную жизнь. Диана не отрывала от него взгляда, понимая, что всё кончено, что кошмар окончательно стал реальностью. Подтвердилось. Она беременна. Приговор вынесен.
Он ногой открыл ведро, где валялся первый, «отрицательный тест», и, как будто удостоверившись в своей победе, снова взглянул на него. Там тоже красовалась вторая, еле заметная полоска, зловещее эхо её несчастья. Он медленно, почти триумфально, улыбнулся, но улыбка его была холодной, безрадостной, лишённой тепла.
Подойдя к ней совсем близко, он наклонился и нежно поцеловал в лоб. Диана, как парализованная, позволила этому поцелую состояться, принимая неизбежное. Она глубоко вздохнула, ощущая, как воздух наполняет её лёгкие, словно она готовилась к долгому подводному погружению.
Погружению в безмолвие, в повиновение, в жизнь, где каждое её действие будет контролироваться им. Отступать было поздно, пути назад отрезаны. Но где-то в самой глубине её души теплился крохотный уголёк надежды. У неё будет шанс вырваться, она знала это. И она его не упустит. Она выждет подходящий момент, наберётся сил и нанесёт удар.
Закончив с этим формальным проявлением нежности, он приподнял её лицо за подбородок, его пальцы сжали кожу, но не причиняя боли. Его глаза несколько минут назад стальные и непроницаемые, сейчас горели каким-то новым, почти безумным огнём. Он смотрел на неё так, словно видел не просто девушку, а сокровище, которое наконец-то оказалось в его руках.
— Теперь ты моя, — прошептал он тихо, его голос звучал хрипло и обжигающе. — Мой волчонок… навеки моя…
Слова эти прозвучали как клятва, как проклятие, как последняя печать, ставящая точку в её свободе. Но в её глазах не было страха. Там горела лишь ненависть, холодная и безжалостная, как лёд. Она ненавидела его за то, что он сделал с ней, ненавидела за отнятую свободу, ненавидела за эту ужасную зависимость. Он думал, что сломил её, что покорил её волю. Но он ошибался. Эта ненависть давала ей силы, подпитывала её решимость. Она играла его игру, но она не проиграла. Ещё нет. Эта беременность, этот ребёнок — её козырь, её оружие. И она использует его против него.