Глава 16.
Дан Вторакович не рассекретил меня лишь чудом. В какой-то момент он наклюкался до поросячьего визга и на правах гостя стал настаивать на своем желании посмотреть мне в лицо. В ход пошел даже классический бронебойный аргумент «Ты меня уважаешь?» Будучи в подпитии, Хван Цзи и господин Чан не смогли противостоять настойчивости и мощи. В результате моя ширма оказалась перевернута, платье облили вином, а на глазу дорогого гостя образовался роскошный синяк, который я ему прописал ударом твердого каблука – руки держали у лица веер. Пока ошеломленный Дан Вторакович отходил от неожиданной прыти госпожи Шу, я подобрал тяжелые юбки, быстро заперся в своей каюте и больше не выходил. Даже извинения протрезвевшего Дана Втораковича и Чанов принимал из-за двери.
- Чтоб я еще раз влез в это орудие пытки! – заорал я, когда господин Чан поскребся ко мне с предложением выйти погулять по палубе. - Эти юбки неудобные, тяжелые, и вообще – в таком виде меня несерьезно воспринимают! Не как человека, а как добычу! Если вам так надо – сами носите эту дрянь, а я больше никогда в жизни их не надену!
Как мне потом передал гогочущий матрос, вопль моей несчастной души слышали даже на мачте.
- Ладно-ладно! Я просто предложить! Простите, дайфу Лим! – воскликнул господин Чан. В голосе его слышалось самое искреннее раскаяние. – Этого больше не повторится!
- Когда мы уплывем? – немного остыв, спросил я.
- Как наполним бочки водой, так сразу и отправимся! – горячо пообещал господин Чан. – Сначала в Приморье, а потом домой!
- Дан Вторакович точно не заболел? – въедливо уточнил я. Мне не хотелось стать причиной новой волны.
- Точно!
Я выдохнул и развалился на кровати. После «последнего писка моды» каждое движение воспринималось с невероятной радостью. И дыхание! Каким счастьем оказалось просто свободно дышать!
Я достал записку с посланием Констатора и повертел её перед глазами. Чернила бесстрастно посмотрели в ответ знакомой кириллицей. Судя по записке, пятый день растущей луны не был привязан к времени года, а это означало, что портал домой открывался регулярно. Конечно, если Дан Вторакович переписал всё, а не, скажем, пропустил часть надписи. Такое было вполне вероятно: стену могло засыпать песком, разрушить что-нибудь или закрыть растениями… Но на этот счет я решил волноваться потом, когда проверю. Если же надпись на самом деле была полной, то домой я мог вернуться уже на днях – сегодня как раз стояло новолуние. Это весьма воодушевляло.
Я спрятал записку, повертелся на жесткой койке, предвкушая скорую встречу с небоскребами, пластиком и интернетом, и прикрыл глаза. На палубе громко закричали, раздавая команды, раздался топот - и корабль качнулся, отходя от Трехбережья. Вскоре в дверь снова поскреблись.
- Дайфу Лим, - на этот раз это был Хван Цзи. – Дайфу Лим, мы отошли от Трехбережья.
- Хорошо, - вяло ответил я сквозь приятную дрему.
Хван Цзи говорил еще что-то о Приморье, кажется, предупреждал о долгой остановке и говорил не выходить. Но я и сам не был дураком и высовываться не собирался.
Первые три дня прошли на удивление спокойно. Я окончательно выздоровел, окреп и несколько раз выходил на палубу. Меня даже морская болезнь не мучила. Видимо, вестибулярный аппарат натренировался на жестких русских дорогах.
А вот утро четвертого дня началось с панического вопля и дикого стука в дверь:
- Доктор! Доктор Лим!
Я подскочил, даже толком не одевшись.
- А? Что? Пожар?
Дверь треснула о косяк, и на меня уставился бородатый матрос – тот самый, который предложил вступить в секту хаоситов. На его руках, безвольно запрокинув голову, лежал Хван Цзи. Весь в красной краске. Хван Цзи кашлянул, в уголке его губ надулся и лопнул алый шарик, по подбородку потекла тонкая струйка. Меня резко затошнило. С парня капала вовсе не краска – кровь!
- Канат за руку... Мы развернули – и его дернуло… Крючок… - взволнованные слова донеслись до меня глухо, словно из глубокого колодца. – Доктор, помогите! Доктор!
Я попятился, не отрывая взгляда от бледного лица, и прохрипел не своим голосом:
- Я не хирург… Я не умею...
- Доктор, кроме вас, больше некому. Наш корабельный доктор, Тит, умер от дифтерии в самом начале…
Кто-то высунулся из-за спины матроса, схватил меня за предплечье. По коже мазнуло влажным и липким. Это была кровь, кровь Хван Цзи! Меня схватили испачканной рукой!
Пол ушел из-под ног. Я отвернулся, кое-как нашарил тарелку – и меня обильно вытошнило. На секунду воцарилась шокированная тишина. Но только на секунду.
- Доктор?!
- Да он же крови испугался!
- Какой он тогда доктор?
- Как же не вовремя умер Тит!
Хван Цзи застонал. Сдавленный мученический стон, словно вишенка на торте, завершил картину моего ужаса. Я еще раз содрогнулся в мучительном спазме и глотнул воздух, чувствуя себя выброшенной на берег рыбой. Где-то в сознании тонко визжал изнеженный артист и в истерике бил холеными, не знавшими скальпеля руками, требуя вытолкнуть всех из каюты, закрыться и выпить чего-нибудь крепкого. Но на руках у матросов умирал не кто-нибудь, а Хван Цзи.
- Положите его на стол…
Собственный голос показался слишком уж низким и хриплым – слова прозвучали незнакомо. Всё моё существо сопротивлялось истерике и отвращению, утрамбовывало их в уголок, пыталось откопать ту часть, которая принадлежала врачу. Да, фармацевту. Да, резавшему лишь трупы…
Но на этом корабле, да и в целом мире, никто не знал о человеческом теле больше меня.
«Я не умею! Я никогда этого не делал! Это невозможно! Я фармацевт!» - орал внутренний голос.
«Ты актер. У актера нет своего лица, но перед ним открыты все профессии человечества. Чем больше ты умеешь – тем больше лиц примеришь. Чем больше лиц примеришь – тем больше ты умеешь», - холодно напомнила мама.
Артист во мне в последний раз тонко взвизгнул и растворился под натиском воли, обратившись в невесомую призрачную пелену. Сознание подернулось ею, чуть исказилось и… поверило. Пальцы перестали дрожать. Тошнота и отвращение отступили, затаились чуть в стороне, уступив место роли.
Я выдохнул, выпрямился и вытер рот рукавом. Нет. Не я. Классический жесткий и циничный хирург, через руки которого прошли сотни.
- Вы не слышали, что я сказал? Кладите его на стол. Нужны чистые, прокаленные или кипяченые тряпки, крепкий самогон, швейные иглы, зажимы и нитки. Кетгут… В смысле, выделанные жилы или шелк. И много света.
- Вы… это… шить? – спросил кто-то в ужасе. – Кровь же испортится. Давайте лучше прижжём!
Я коротко взглянул на этого умника.
- Слишком длинная рана. Прижжём – и я его точно не вытяну.
- Что за глупости! Надо прижигать. Тит всегда так делал! Ожог закроет рану - и всё заживет! Мы почти все через это прошли! Он был очень опытный!
- Молчать, идиоты! Кто здесь доктор: вы или я? - рассвирепел я. - Ожог его убьет. Со стежками еще есть шанс. Всё нужно хорошенько залить самым крепким самогоном и прокалить! Вперед!
От внезапной перемены матросы слегка опешили, но послушались. В мгновение ока стол и Хван Цзи подвинули к окну, под солнце. Кто-то побежал к коку за самогоном. Кто-то положил набор инструментов, страшный и допотопный, но с зажимами и даже с круглыми иглами. Нашелся даже кетгут и шелк – они остались от предыдущего врача. Мелькнул бледный до зелени господин Чан, прикрывающий глаза перепуганному Юн Лану. Я быстро обработал руки и, закрыв лицо куском простыни, промокнул рану тканью, еще влажной и горячей от стерилизации. Хван Цзи дернулся, распахнул глаза и вскрикнул.
- Держите его!
Мужики дружно навалились на парня. Я посмотрел в огромные перепуганные глаза и сказал:
- Можешь орать, как хочешь. Главное – не дергайся.
Вопреки распространенному мнению, до внутренних органов человека добраться вовсе не так просто, как кажется. Сначала нужно преодолеть барьер из подкожной клетчатки, потом из мышц. Затем следовал большой сальник, в котором копился жир, и только потом начинались кишки, желудок и прочая жизненно важная требуха. Хван Цзи повезло – живот распахало по касательной. Рана была рваная, кровавая и очень впечатляющая, однако глубже мышечного слоя она не ушла. Апоневроз – белый сухожиловый слой, за которым начиналось самое опасное, - был почти не задет. Впрочем, для матроса восемнадцатого века, даже для хаосита не гнушавшегося хирургии, этого оказалось бы вполне достаточно. Потеря крови и инфекции быстро сделали бы своё черное дело. Я кое-как очистил рану, пережал самые крупные сосуды, но дело осложнялось тем, что зашивать предстояло без наркоза. И тем, что на кетгуте наверняка осталась зараза.
Хван Цзи тяжело дышал, стонал, матерился, но не вырывался и лежал сравнительно спокойно. Я зашивал рану слоями, накрадывая крупные стежки, как когда-то показывал на трупе наш патологоанатом. Выходило криво и косо. Хван Цзи выл. Кто-то засунул ему в зубы кожаный ремешок, с неодобрением глядя на меня.
«Главное – помните, что ткани срастаются на одном стежке. С апоневрозом следует быть особенно аккуратным – если зашить вместе с ним другие слои, то в будущем образуется грыжа», - звучали в ушах слова патологоанатома. Во время лекции он зашивал бескровные бледные ткани очень ловко и быстро. Тогда мне хватило одного взгляда, чтобы согнуться над пакетом. Потом я три дня не мог смотреть на мясо – увиденная картина постоянно всплывала перед глазами. Как я тогда страдал, не понимая, зачем мне, фармацевту, ходить в морги!
Но сейчас я был не фармацевтом. Я вообще не был собой.
Защитная ширма роли дрожала перед сознанием, прогибалась под натиском сомнений. Рана наконец-то закрылась, кожу вокруг шва щедро простерилизовал спирт. Потом мужчины отнесли Хван Цзи в его каюту. Я предупредил его и господина Чана о том, как обращаться со швами, накрыл их стерильной повязкой, поставил капельницу с физраствором, чтобы восполнить потерю крови. Затем закрыл дверь их каюты, увидел окровавленные тряпки, которые валялись у мачты – и корабль вдруг сильно закачался. Так сильно, что меня бросило к борту и скрутило в жестоком приступе морской болезни. Я обессилено сполз на палубу. Судно качалось на волнах, солнце вдруг стало очень ярким, затмив собой всё небо и оставив от людей лишь силуэты, а шум моря в ушах никак не мог перекричать обеспокоенный матрос.
- Доктор Лим! Доктор! – он потряс меня за плечи и крикнул через плечо: - Воды ему дайте!
Я послушно глотнул из фляги теплой воды и четко сказал:
- Не поднимайте меня. Мне надо лечь.
Матрос послушался и перестал трясти. Я лег, закинул ноги на ближайшую бочку и почти сразу почувствовал, как отступил обморок. Матросы столпились вокруг меня, разглядывая сверху вниз.
- А вот теперь можно и водки, - проморгавшись, сказал я.
Дали водки. От неё ослабел и шок. Получилось встать на ноги и дойти до своей каютки. Матросы проводили меня молчаливыми взглядами.
- Да-а… - протянул кто-то, едва я закрыл дверь.
- Угу, - глубокомысленно поддакнул кто-то.
- Да уж, загадил полкорабля и брякнулся, - проворчал я устало и рухнул на койку.
Меня трясло. Битва за жизнь Хван Цзи только начиналась, но мне просто физически была необходима передышка: отойти от операции, подумать и унять нервную дрожь.
Пауль Фридрих в 1898 году доказал, что развитие инфекции проще всего предотвратить в ближайшие шесть часов после заражения. А инфекция наверняка попала в рану. Синтезировать антибиотик? Да это было даже не смешно! Оставались лишь дары природы – весьма ограниченный ресурс на корабле.
Как бы мне ни хотелось поспать, я соскреб себя с койки и опять побрел к матросам, едва только успокоился. Выяснилось, что корабельный врач об антисептике знал очень немного, но зато знал о ранозаживляющих растениях. Из всего богатства, которое хранилось среди его вещей, у него нашлась настойка из клюквы и калины, семена подорожника и сушеная эхинацея. Этого было очень и очень мало. Ну хоть что-то. Для очистки совести я еще сбегал к коку и сумел разжиться имбирем и луком. Не придумал ничего лучше, чем смешать всё это в одну кашу и дать настояться. Хван Цзи был очень недоволен, когда перед завтраком я заставил его съесть несколько ложек этой бурды, а потом еще несколько раз заходил и менял повязки. Господин Чан недоумевал, зачем тряпки обязательно полоскать в алкоголе. У него никак не уживалась в голове мысль, что рана при заживлении не должна гноиться. Матросы хмуро сопели - по их мнению я зря переводил продукт. Большинство из них уже списали Хван Цзи как безнадежного.
К вечеру у него поднялась температура, и я пошел готовить жаропонижающее, а по возвращению услышал дикий крик из его каюты. Из открытой двери в нос шибануло мерзким запахом паленой плоти. Я уткнулся в воротник, метнулся внутрь - и отвар вылился из опустившейся кружки. Внутри меня встретили матросы. У одного, того самого, ратовавшего за методы покойного врача и вербовавшего меня в хаоситы, в руках покачивался длинный раскаленный прут. В изголовье кровати сидел господин Чан и гладил бледного Хван Цзи по спутанным волосам и просветленно улыбался. Нитки от швов лежали на полу.
- Идиоты, - прошептал я, не в силах смотреть на их полные превосходства лица. - Вы же его только что убили. Я не справлюсь с нагноением.
Матрос взмахнул прутом, очертив в воздухе сияющую дугу, и выдал:
- Рана и должна гноиться! Тит не ошибался! Он был самым лучшим!
- Господин Чан, ладно они, - кипя от гнева, процедил я, - но вы-то? Как вы согласились на такое? Вы же мне доверяли! Я же доказал, что знаю, что делаю!
Господин Чан перевел взгляд с племянника на меня.
- Но вы же сами сказали, что не умеете! Вы сами признались, что не работали с такими ранами, вы изобретали лекарства! Я уважаю ваши способности, но ваша молодость... В таком юном возрасте следует больше слушать старших и набираться опыта, а не потакать самоуверенности.
Я в сердцах запустил кружку в стену.
- Я не умел! Но знал! Я знал, что надо делать! И я вам не безмозглый юнец! Мне тридцать лет! - я тяжело выдохнул, смахнул волосы с лица и отвернулся. - Вы все меня очень разочаровали. А особенно вы, господин Чан. Когда он начнет бредить от жара, вы вспомните обо мне и придете. Вы будете умолять спасти. Но я ничем не смогу ему помочь. Вы сделали всё, чтобы он умер.
Матросы, господин Чан и сам Хван Цзи смотрели на меня с каменными лицами. Непробиваемыми в своей слепой уверенности. Я развернулся и вышел, хлопнув дверью.
Гнев кипел внутри, шипел ядовитой кислотой, хотелось схватить веревку и вздернуть всех этих недоделанных эскулапов на рее. Чтобы не натворить дел, я закрылся у себя и отвел душу на ни в чем не повинной посуде. Не помогло. Бурлящая чаша с ядовитым кипятком превратилась в вулкан с тягучей раскаленной лавой. Добавилась усталость. Я напоследок перевернул стол, пнул ножку кровати и, зашипев от боли в пальце, рухнул на кровать.
- А ведь казались нормальными людьми! Хаоситы, вашу мать!
Меня так и подмывало запереться у себя до конца поездки и гордо игнорировать этих самодеятелей, пока Хван Цзи не загнется от инфекции. Воображение со злобным предвкушением рисовало композицию из кланяющегося господина Чана, унылых матросов и бледно-зеленого, замученного хаоситскими методами пациента. Я бы встал над ним и со скорбным лицом развел руками, сказав: «Я же вам говорил!» Все бы точно прониклись.
«Оставить парня без помощи из-за обиды – это очень мудрое решение. Такое взрослое и верное, особенно для ученого, который изобретал лекарства!» - ехидно пропел внутренний голос.
Я заскрипел зубами и отвернулся к стенке, но совесть с противным визгом сверлила виски и затыкаться не собиралась. Хван Цзи был неплохим парнем, а господин Чан так вообще мне жизнь спас. Не вмешиваться? Прижигание долго служило хирургии, и народ как-то выживал. Да и Хван Цзи молодой и на первый взгляд здоровый, а сам ожог не такой уж и большой… Тридцать сантиметров – не семьдесят процентов тела, да и первые шесть часов рана находилась в покое. Но, с другой стороны, в подобное время люди умирали и от меньшего… Вот как просто бросить всё на самотек?
Я все-таки не выдержал – пошел проверять.
Хван Цзи был бледным до такой степени, что сквозь кожу просвечивали вены. Он тяжело дышал и облизывал искусанные губы. Его сознание было настолько поглощено болью, что моё появление прошло вообще мимо него. Я потрогал горячий, липкий от испарины лоб и, окончательно устыдившись своих детских порывов, дал воды. Хван Цзи жадно выпил несколько глотков и, открыв мутные глаза, пожаловался:
- Больно. Швы так не болели.
- Вот именно. Но вы же тут самые умные, вам лучше знать, - буркнул я и поднес свечу поближе к его животу.
Прижгли его от души. Выглядел ожог отвратительно, а рубец обещал стать еще гаже. Я осторожно ощупал края и немного выдохнул. Рана не разошлась. Видимо, хаоситы срезали не все швы, а только те, что были сверху. От раны пахло чем-то противным и подозрительно знакомым.
- Протирали ополаскивателем для зубов? – строго спросил я.
Эта дрянь хоть и кипятилась, но на корабле стояла в виде целого бочонка. И стояла достаточно долго, чтобы микробы успели почувствовать волю.
- Да, - выдохнул Хван Цзи. – Так лучше заживает…
- Блеск, - заключил я и поставил свечу на стол. – Лучше заживает… Свежим ополаскивателем протирать надо! Свежим, только что сваренным, а ваш стоит уже вторую неделю! Уринотерапевты, вашу мать… Сто процентов заразу занесли!
Хван Цзи попытался что-то возразить, привстал на локтях и охнул.
- Тит всегда так делал!
- Дурак! Где ваш хваленый Тит, а где я? Кто спас Юн Лана: Тит или я? Кто тут выглядит старше тридцати: ты или я? Может, всё-таки стоит послушать человека, который явно знает о лекарствах и природе болезней гораздо больше матросов?
Хван Цзи смешался, а я, вдохновленный успехом, закатил ему пятиминутную лекцию о том, что такое гной, откуда он берется и чем опасен.
- Вот то-то и оно, - удовлетворенно сказал я, когда побледневший парень в ужасе уставился на свой живот. – Теперь будь послушным мальчиком, не мешай тебя спасать. И другим скажи, чтоб больше не лезли. А то залечат до смерти.
Легко сказать – не мешай спасать! Как это сделать? Антисептик на корабле был лишь в виде самогона. Крепкий алкоголь на ожог? Да кто мне его даст после моих экспериментов? Мёд? Капустный лист? На корабле, который шел в Приморье как раз за продуктами, их можно было искать как раз до прибытия в порт.
Я в задумчивости постучал себя пальцем по губам, вздохнул. Корабль скрипнул, качнулся, за стенами плеснули волны. Волны! Кипяченая морская вода! Ну не идиот ли я? Это же отличное, проверенное временем средство при самых разных ранах! И ведро у меня было!
Хван Цзи, конечно, чуть не полез на стенку, когда на живот опустилась тряпка с морской солью. Мне пришлось перехватить его руки и добавить в жаропонижающий отвар болеутоляющей настойки, стоял такой пузырек в запасах доктора Тита. В записях рекомендовалась столовая ложка. Но помня о том, что во всех подобных препаратах несколько тысячелетий использовались мак и опиум, я добавил в чашку буквально пару капель, опасаясь вызвать зависимость. Измученному парню хватило, и он почти сразу погрузился в сон.
На следующее утро разразился скандал. Хван Цзи категорически отказался от методов прижигателя-хаосита и потребовал в целители меня. Господин Чан выслушал аргументы племянника и, недоверчиво постучав веером по ладони, все-таки дал согласие. Пару дней Хван Цзи трясло в лихорадке. Я бледнел, зеленел, пичкал пациента невероятной смесью всех природных антибиотиков, которые только нашлись на корабле, но рану всё равно пришлось чистить – отек не оставил другого выхода. К моему великому облегчению, сделать это потребовалось лишь единожды. Хван Цзи оказался достаточно крепким парнем. На четвертый день воспаление всё-таки остановилось. На пятый началось заживление, к великому изумлению матросов и господина Чана. Хван Цзи, окончательно осознав мою правоту, плакал, целовал мне руки и долго выпытывал подробности об антисептике и микробах. Я не отказывал и диктовал под запись.
Лечению больше никто не мешал. Только иногда я ловил тяжелый и очень мрачный взгляд того хаосита, который прижег рану. Как сказал господин Чан, если бы я не настоял на своем, то лечением занимался бы тот матрос. Тогда бы его повысили до должности судового лекаря и освободили от работы на палубе. Узнав об этом, я понимающе кивнул: кто же не хочет получать больше, а работать меньше? У него, может, и получилось бы не угробить Хван Цзи - записи Тита были достаточно толковыми. Доктор, конечно, об антисептике не имел ни малейшего понятия, но зато умел вовремя чистить раны. Но появился я и обломал чужие планы.
Я посочувствовал мужику и выкинул это из головы. Ходить с господином Чаном мне осталось недолго, а там он все-таки получит вожделенную должность и еще один учебник. Будет лечить и радоваться.
Но тяжелый взгляд всё равно сверлил мне спину. Нехорошо сверлил. Многообещающе.