Глава 45. Гроза

Раскаты грома раздавались совсем близко, позади, буквально в двух шагах, ливень низвергался стеной, сверкало. Гроза неотвратимо догоняла коляску. Прохор лихо посвистывал и, позабыв про болячки, виртуозно работал кнутом. Отец Авдей звал переждать ненастье у себя, но Андрей и Михаил отказались. И теперь кучеру приходилось играть с непогодой в салки.

К дому Милованова подкатили с шумом, ветерком и первыми крупными каплями дождя, упавшими в потяжелевшую пыль двора. Гроза, взъярившись, что они смогли убежать, ударила в спину наотмашь, и за те несколько шагов-прыжков, что отделяли коляску от крыльца, приятели промокли до нитки.

— Вот так хлынуло! — то ли восхищённо, то ли ошарашенно воскликнул Андрей, отфыркиваясь и отирая лицо рукой.

Михаил что-то неразборчиво прошипел в ответ. Одежда облепила тело. В ботинках хлюпало.

— Охти, горе! Эк вас угораздило! — запричитал появившийся в прихожей Степан.

— Не мельтеши! — прикрикнул на него Михаил и, осторожно ступая, двинулся внутрь дома. — Лучше приготовь смену одежды. И мне, и Андрею Дмитриевичу. Халат какой найди, что ли…

— Будет сделано, всенепременно! И чайку горячего принесу. С коньячком, как вы любите! Опосля такого-то… Сей же момент!

Степан тараторил, уверял, успокаивал, а сам при этом выглядел виновато-испуганным. Бегающий взгляд. Подрагивающие руки. Губы и те тряслись.

«Опять он моё вино со Славкой квасил, что ли?» — озадачился Михаил и осторожно втянул носом воздух. Алкогольных паров не ощущалось. Или это после кузнецовой избы нюх отшибло, или дело было в чём-то другом.

— Момент, говоришь? А чего ж не торопишься? — спросил он путающегося под ногами слугу.

— Дык не доложился я вам ещё, барин. Гость у вас. В кабинете дожидается…

Брови у Михаила взлетели вверх и сошлись.

— В кабинете? Моём? Без меня? А чем гостиная не устроила?

— Не ведаю! Его высокоблагородие дюже гневались и бумажкой трясли! Мсьё Нуи и тот стушевался…

Услышав про грозное высокоблагородие с бумажкой, Михаил бросил тревожный взгляд на Андрея, который ответил взглядом недоумевающим. Оба ускорили шаги. По паркету за ними тянулся влажно поблёскивающий грязный след, но на него никто не обращал внимания.

Наскоро растёрлись и переоделись в считаные мгновения.

Сухие, чуть встрёпанные и раскрасневшиеся, ввалились в кабинет.

Фёдор Николаевич Амос вольготно расположился за рабочим столом Михаила и с брезгливой миной передвигал с места на место письменные принадлежности.

— Не повезло с погодой, да, — покачал он головой, увидев вошедших, и, обращаясь лишь к Михаилу, небрежно добавил: — Я ваш стол временно реквизировал в служебных надобностях. Вы же не возражаете.

Михаил как раз готовился бурно возразить, но времени ему на это не дали. За окном сверкнуло и громыхнуло практически одновременно. Фёдор Николаевич откинулся на спинку стула и, посмотрев на Андрея, поинтересовался:

— Как успехи, Андрей Дмитриевич? Родных, близких, знакомых убитой опросили?

Заседатель набычился. Сжал руки в кулаки и спрятал их за спину. Михаил решил, что возражать по поводу незаконно оккупированного стола уже поздно, и, отступив, устроился в любимом кресле. Оттуда наблюдать за происходящим в кабинете было не в пример комфортнее.

Андрей чётко докладывал судье о том, что друзьям удалось узнать к этому моменту. Слова падали медленно и весомо. Андрей подробно остановился на описании следов, отпечатке сапога, знаках на подошве и на лице несчастной, её походе в храм и встрече с генералом Турчилиным незадолго до гибели. Казалось, сама природа подыгрывает рассказчику. Молния сверкала в самые драматические моменты повествования, раскаты грома раздавались аккурат тогда, когда в монологе наступала выразительная пауза.

Михаил слушал друга, а сам вспоминал, что в детстве грозу недолюбливал. Не боялся, нет. Но каждый раз в такие моменты ему было смутно и тревожно. О том, как определить, приближается гроза или уже уходит, ему, тогда восьмилетнему, рассказал дед в одну из редких минут просветления.

— Считай, Мишка! Считать — оно по жизни полезно! Ну! Считай, кому говорят! — кричал дед Игнат и грозно тряс зажатой в руке бутылкой.

— Один, два, три… — послушно начинал считать внук.

За окном громыхало, и Михаил, вздрогнув, замолкал.

— Во-о-от. Молодца! — хвалил дед, булькал в стакан и шумно отхлёбывал что-то тёмное и резко пахнущее. — Эх! Хорошо!.. Теперича следующей вспышки ждать будем…

За окном сверкало. Дед давал отмашку, и Михаил послушно тянул:

— Один, два, три, четыре…

Бах! Михаил осекался и втягивал голову в плечи.

— Ну! Вишь? Четыре! А в прошлый раз сколько было?

— Три…

— Во-о-от! — тянул дед и гулко глотал своё пойло. — Значит, уходит гроза-то… А ежели бы, к примеру, два было?

— То приближалась бы? — робко предполагал юный Михаил.

— Молодца! Голова! В меня пошёл! А не в этого… Червь земляной! Моль! Немочь бледная!..

Дед выходил из себя, начинал ругаться, и внук, видя это и уже зная, чем всё закончится, старался тихонько улизнуть в свои комнаты.

Сейчас Михаил слушал друга и считал про себя, сколько длится интервал между вспышкой и грохотом. Гроза уходила столь же стремительно, как совсем недавно приближалась.

Андрей закончил доклад и умолк. Фёдор Николаевич оглядел подчинённого с ног до головы, затем медленно, торжественно даже, трижды хлопнул в ладони.

За окном громыхнуло. «В последний раз, видимо», — подумал Михаил. После вспышки прошла почти минута.

Судья опустил руки на стол и заливисто захохотал. Голова его откинулась. Глаза зажмурились, отчего лицо собралось в мелкую складочку. Из широко открытого рта вырывались брызги слюны и звуки, отдалённо напоминающие лай.