Глава 3

На перемене между занятиями мы направлялись в другую аудиторию, когда неожиданно мне преградили путь Мирон и Савелий Куракины. До этого Савелия в новом учебном году я видел лишь несколько раз издалека. Теперь же встреча с ним в коридоре немного удивила меня и сразу привлекла внимание окружающих, особенно моих друзей.

Встреча явно получилась не случайно, похоже, они ждали меня и встали на пути. Илья, шедший рядом со мной, чуть замедлил шаг. Дмитрий с Марком тоже остановились неподалёку. Девушки остались за спиной, я практически ощущал взволнованное дыхание Софьи.

Савелий окинул меня презрительным взглядом и процедил сквозь зубы:

— Говорят, тебя можно поздравить с третьей ступенью? — парень изобразил ехидную улыбку. — Похоже, некоторым просто сказочно везёт.

— Я бы на твоём месте не был так уверен, что это просто везение, — спокойно ответил я. — Могу напомнить, что в прошлый раз твоя уверенность закончилась не совсем так, как ты планировал.

Улыбка Савелия исчезла. Он стиснул зубы и чуть прищурился, прожигая меня взглядом, даже сделал короткий шаг вперёд. Дмитрий позади меня едва заметно шевельнулся, я остался на месте.

Савелий уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут неожиданно вмешался Мирон:

— Нашёл кого поздравлять с третьей ступенью! — парень тоже шагнул вперёд. — Бастарда Пожарских? Деревенского лапотника?

Мирон почему-то теперь оказался чуть ближе к Савелию и почти между нами. Если не присматриваться, ничего необычного. Просто два брата стоят напротив Пожарского, а я уже слишком хорошо знал Мирона, чтобы не заметить эту мелочь.

Несмотря на все обидные слова, я отчётливо видел, что он играет роль, изображённая ярость почти незаметно смешивалась у него со страхом и какой-то странной тоской.

А вот Савелий действительно злился. Не изображал злость ради окружающих, не пытался кого-то убедить. Казалось, я забрал у него что-то важное, первым добравшись до приза, который по какой-то причине он считал своим.

— Видел я краем глаза твою победу над Одоевским, — немного успокоившись, произнёс Савелий, всё ещё сверля меня взглядом. — Интересно было бы увидеть повторный поединок уже с достойным противником, а не с этим самоуверенным напыщенным гусём.

Он снова сделал едва заметное движение вперёд.

— Боже, глупости какие! — воскликнул Мирон, махнув рукой и слишком театрально рассмеявшись. — Странная идея с этим новым вызовом. Думаю, не стоит давать ему ещё один шанс случайно прославиться.

Савелий медленно повернул голову, испепеляющий взгляд достался теперь не мне, а младшему брату. Такое впечатление, что он совсем не ожидал от Мирона подобных речей.

— С каких это пор ты стал настолько осторожным? — спросил он чуть тише и намного жёстче.

Мирон невольно дёрнулся, словно неожиданно коснулся крапивы. Его взгляд метнулся куда-то мимо моего плеча, я машинально проследил за ним. Возле дальнего окна стоял Вяземский со своей обычной компанией. Андрей внимательно наблюдал за нами. Он ничего не говорил, не подавал Мирону никаких знаков, просто смотрел, но этого оказалось достаточно.

Когда Мирон снова повернулся ко мне, выражение его лица изменилось. Прежняя злость стала почти нарочитой.

— Причём здесь осторожность? — громче прежнего заявил он. — Этого деревенского гуся надо поставить на место!

Теперь всё окончательно встало на свои места. Он увидел Вяземского и сразу принялся играть старательнее.

Мимо нас проходили адепты первого и второго курсов. Некоторые с интересом оглядывались, кто-то даже остановился неподалёку, прислушиваясь к напряжённому разговору. Савелий тоже заметил зрителей.

— Значит, поставить на место, — медленно повторил он. — Вот тут я с тобой полностью согласен.

Он снова посмотрел на меня.

— Может быть, когда-нибудь и будет другой поединок, — спокойно ответил я. — Но сейчас на это просто нет времени. Слишком много занятий и тренировок. К тому же, насколько я знаю, администрация временно запретила официальные поединки. Придётся немного потерпеть.

— Запреты не бывают вечными, Пожарский, — процедил Савелий.

— Вот когда отменят, тогда и поговорим, — ответил я и шагнул в сторону, собираясь идти дальше.

Мирон тоже едва заметно сместился, освобождая мне дорогу. Савелий, наоборот, будто собирался снова её перекрыть, но, заметив стоявших неподалёку моих друзей и количество собравшихся зрителей, остался на месте.

Я обошёл братьев, махнул рукой ребятам и отправился дальше. Сзади несколько секунд было тихо, потом до меня донёсся раздражённый, но приглушенный голос Савелия:

— Ты совсем размяк за последнее время⁈

Я невольно бросил взгляд через плечо. Мирон стоял напротив брата, но смотрел вовсе не на него, его взгляд снова на мгновение метнулся к Вяземскому, потом ко мне. И только после этого вернулся к Савелию.

Лицо Мирона выглядело так, словно его зажали уже не между двумя, а сразу между несколькими силами. С одной стороны — собственный брат, который начинает замечать перемены. С другой — Вяземский, внимательно следящий за каждым его шагом. Где-то там ещё оставался тот неизвестный второй заказчик, о котором Мирон говорил мне наедине. Такой ситуации и врагу не пожелаешь.

* * *

Периодически во время индивидуальных тренировок я старался повторить тот случайный опыт подъёма над площадкой с помощью потоков воздуха. С каждым разом получалось всё легче и увереннее, но до идеала было ещё далеко. Можно сказать до него километр, а я сделал только первый шаг.

Я уже мог ненадолго оторваться от земли, иногда даже удерживался несколько секунд, но назвать происходящее настоящим полётом язык пока не поворачивался. Стоило немного ослабить или перенаправить поток — начинало неконтролируемо тянуть в сторону. Пытался сосредоточиться и выровнять направление, а тело разворачивало или кренило.

Особенно неприятным оказалось отсутствие привычной опоры под ногами. Разум прекрасно понимает, что удерживаешь себя собственной магией, а тело всё равно требует на что-нибудь встать.

Следующего занятия у фон Штайнера я ждал с нетерпением, наконец этот день пришёл. Мастер магии Воздуха раздал остальным индивидуальные задания, а со мной решил позаниматься отдельно.

— Так, господин Пожарский, — сказал Вольфганг, отводя меня на отдельный участок манежа. — Давайте попробуем овладеть вашим оригинальным навыком в полной мере.

— Именно этого я и хотел, — сказал я с улыбкой. Естественно, я обрадовался такому подходу.

— Сразу уточню, — продолжил фон Штайнер. — Называть это полётом пока рано.

— А я уже размечтался, — усмехнулся я.

— Мечтать вам никто не запрещает. Но пока вы умеете лишь создавать управляемое зависание. Полётом это станет тогда, когда сможете осознанно менять высоту и направление движения, сохраняя при этом контроль над другими магическими воздействиями.

— Значит, есть к чему стремиться.

— Именно, — сказал Штайнер, теперь он стал совершенно серьёзным. — Начнём с того, что будем повторять подъём методично. Надо понять, что нельзя пытаться одним мощным потоком ударить себе под ноги, нагрузку следует распределять между несколькими регулируемыми потоками.

Я вспомнил, как пытался делать это раньше, и понял, что мастер прав. До сих пор я действительно поднимал себя одним-единственным потоком и затем пытался исправлять последствия.

— Действуем так, — продолжил фон Штайнер. — Один поток принимает на себя основную массу тела, второй стабилизирует положение, ещё два не дают вам завалиться вперёд или назад.

Я оглянулся на остальных адептов. Каждый выполнял своё упражнение, но при этом многие время от времени посматривали в мою сторону. Один наблюдал с откровенным любопытством, другой быстро отвернулся, едва я встретился с ним взглядом. Третий даже перестал выполнять собственное упражнение, за что тут же получил замечание ассистента. Избежать внимания мне явно не удастся.

Я сосредоточился, сложил пальцы привычным образом и направил ману на контакт со стихией Воздуха. Сложнее всего оказалось одновременно повторить всё, что только что объяснил мастер. Одним потоком я приподнял себя над землёй, вторым попытался стабилизировать положение, ещё несколько тонких потоков направил на удержание тела вертикально.

По ощущениям, оторвался от песка всего на пару дюймов. Опора исчезла, а ноги сами собой напряглись, словно собирались удержать меня на поверхности, которой под ними уже не было.

Почти сразу тело качнуло и потянуло вперёд. Я попытался усилить задний стабилизирующий поток, перестарался и начал отклоняться уже в противоположную сторону.

Да что же такое! Как я ни пытался вернуть тело в вертикальное положение, стало ясно: ещё немного — и шлёпнусь плашмя на песок. Пришлось убрать нижний поток и опуститься.

— Не понимаю, что с вами сегодня происходит, — Вольфганг фон Штайнер слегка вскинул бровь. — До этого вы прекрасно справлялись сразу с несколькими потоками, давали им разную силу и направление.

— Наверное, слишком волнуюсь, — попытался оправдаться я, изобразив виноватую улыбку. — Попробую ещё раз.

— Попытайтесь, — кивнул мастер, складывая руки на груди. — И забудьте о том, что я только что говорил.

Я недоумённо посмотрел на него. Увидев мой взгляд, наставник пояснил:

— Не пытайтесь воспроизвести мои слова буквально. Я объяснил вам общий принцип, а не выдал инструкцию по сборке новой модели астролябии. Почувствуйте, как именно вам самому удобнее распределять потоки.

Я невольно усмехнулся, если бы он знал, насколько удачный пример сейчас привёл, жаль не про шкаф.

Следующая попытка оказалась значительно лучше. Я снова создал основной поток, но теперь не стал заранее распределять остальные по придуманной схеме. Просто позволил себе почувствовать, куда начинает уходить тело, и сразу компенсировал движение.

Сапоги медленно оторвались от песка. Десять сантиметров, двадцать, потом примерно полметра. Внутренности неприятно сжались, будто я стоял на краю крыши небоскрёба.

Тело едва заметно качнулось, и я добавил короткий поток слева, почти сразу понадобилась поправка справа, потом немного вперёд.

Через несколько секунд мне удалось практически полностью стабилизироваться.

— Неплохо, — одобрительно заметил Штайнер, подходя ближе. — Вот теперь вы не боретесь со своими потоками.

— Есть немного, — пробормотал я, стараясь лишний раз не шевелиться.

— Теперь постарайтесь сохранять высоту и стабильность, одновременно удерживая перед собой воздушную линзу.

Вот замечательно! Похоже, мастер решил, что я должен расти не по дням, а по часам. Порой я и сам удивляюсь, на какие чудеса способен, но мои возможности тоже не безграничны.

Я постарался сохранить устойчивость своего пока ещё условного «полёта» и одновременно создал перед собой воздушную линзу. Сразу почувствовал, как внимание разделилось: линзу требовалось удерживать плотной, а положение тела — постоянно корректировать. Даже дыхание начало мешать сосредоточиться.

Почти сразу в защиту полетел вращающийся, шипящий сгусток воздуха. Линза выдержала удар, но заметно дрогнула, а меня самого чуть качнуло назад. Я поспешно добавил стабилизирующий поток и едва не переборщил.

— Не дёргайтесь, — спокойно сказал фон Штайнер. — Малое отклонение не требует большой компенсации.

Легко ему говорить. Я находился над ареной уже около минуты и с удивлением заметил, что потратил на всё не больше четверти запаса маны.

— Теперь движущаяся мишень, — сказал наставник и активировал артефакт.

Справа метнулась тень, фанерный заяц двигался примерно вдвое быстрее, чем в прошлый раз. Я проводил его взглядом, рассчитал упреждение и метнул воздушную сферу. Удар оказался сильнее, чем следовало, в итоге я не только свалил фанерную фигуру, но и разнёс её почти вдребезги. По арене прокатился смешок.

— Порча казённого имущества у нас не приветствуется, — усмехнулся фон Штайнер.

— Приношу извинения, я случайно, — ответил я, продолжая усиливать себя на весу.

— Разумеется, — невозмутимо произнёс Штайнер. — Следующая случайность будет вычтена из вашего довольствия.

Я решил не уточнять, шутит он или нет.

— А теперь, — продолжил тем временем Вольфганг, — не меняя положения, постарайтесь поднять над землёй вон те два диска.

Да чем дальше, тем любопытственнее, как говорила Алиса. С другой стороны. что мне мешает попробовать? Для усложнения задачи мастер положил на один из дисков пару камней и указал уровень, на котором оба должны находиться.

Я осторожно потянулся магией к первой цели. Диск начал подниматься, следом второй. Меня тут же слегка повело вправо, пришлось переключить часть внимания обратно на стабилизацию собственного положения.

Первый диск завис там, где нужно, второй, с камнями, начал проседать. Я добавил силы, но сразу почувствовал, что расход маны сразу вырос. Потом чуть просел первый, исправил его — снова качнуло меня.

Теперь я окончательно понял, почему упражнение кажется простым только со стороны. Одновременно приходилось удерживать себя в воздухе, стабилизировать положение и следить за двумя независимыми целями, одна из которых требовала заметно больше усилий.

Пот выступил на лбу, ноги уже начинали мелко подрагивать не столько от физической нагрузки, сколько от непривычного ощущения постоянного зависания без опоры. Диск с камнями снова пополз вниз. Я попытался удержать его и почувствовал, как запас маны начал уменьшаться намного быстрее.

— Достаточно, — спокойно сказал фон Штайнер.

Я и сам уже пришёл к такому выводу, ослабил потоки и плавно опустился на песок, колени на мгновение показались непривычно тяжёлыми. Только теперь я позволил себе нормально выдохнуть.

Оглянувшись на остальных, увидел, что практически все наблюдают за мной. Потом кто-то вдруг захлопал, его поддержали ещё двое.

Один из парней смотрел не с завистью, а с совершенно искренним интересом и тут же попытался повторить увиденное, он даже на мгновение оторвался от земли.

— Получается! — радостно выдохнул парень.

В следующую секунду его развернуло боком и опрокинуло навзничь. По арене прокатился дружный смех. Находившиеся рядом адепты тут же протянули ему руки, чтобы помочь подняться.

— Зато оторвался! — заявил он, с трудом поднимаясь и потирая ушибленную спину.

— На целых полсекунды, — усмехнулся кто-то рядом.

А вот другой адепт смотрел на меня совсем иначе, он нахмурился и направился прямо к наставнику.

— Мастер Штайнер, скажите, пожалуйста, почему такой возможности нет у других? Мы ведь тоже достигли третьей ступени. Некоторые даже раньше него.

— Странный вопрос, — холодно ответил Вольфганг фон Штайнер. — Я уже объяснял, что сама ступень здесь ни при чём.

— Но мы выполняем те же упражнения, — не унимался парень, ноздри его раздувались.

— Потому что вы все маги Воздуха третьей ступени, — невозмутимо ответил мастер. — И большинство из вас готовится к вполне конкретной работе. — Он обвёл собравшихся взглядом. — Вашего уровня контроля более чем достаточно, чтобы после обучения стать кормчими боевых парусных кораблей. Там требуется чувствовать множество воздушных потоков, работать с парусами, поддерживать скорость и манёвр судна. Это сложнейшая и весьма почётная специальность.

Парень немного смутился, но промолчал.

— Однако потенциал господина Пожарского значительно выше, — продолжил фон Штайнер. — Его максимальный предел позволяет удерживать больше независимых магических каналов одновременно. Поэтому перед ним открываются возможности, которые для большинства других магов Воздуха окажутся либо недоступны, либо потребуют несоразмерных затрат.

— Получается, сколько бы мы ни тренировались, мы этого не сможем? — недовольно спросил адепт.

— Я сказал не это, — Штайнер нахмурился. — Тренировки позволяют приблизиться к пределу собственных возможностей, но не делают потенциал всех людей одинаковым. Как и высокий потенциал сам по себе никого не превращает в мастера без тренировок.

— Понятно, — пробурчал парень и бросил на меня раздражённый взгляд.

Судя по лицу, понятно ему было далеко не всё. Он развернулся и пошёл обратно к своему рабочему месту, а рядом ещё двое продолжали обсуждать увиденное. Один явно пытался понять принцип, второй с завистью поглядывал на меня.

Глядя на них, я окончательно осознал: мой путь внутри той же самой стихии постепенно расходится с путём остальных воздушников. Для них третья ступень была очередным шагом к будущей специальности, которой вполне можно гордиться, для меня же она, похоже, открывала совсем другие возможности.

Вот только вместе с возможностями появлялось и внимание, а вслед за вниманием — зависть.

* * *

После ужина я отправился в четвёртый корпус заранее, тогда как мои друзья должны были подойти примерно через полчаса. За это время хотел ещё немного самостоятельно позаниматься своим «полётом», а заодно попробовать совмещать подъём над землёй с простейшими способами обороны и атаки.

Проходя по аллее полуоблетевших клёнов, я заметил стоявшую чуть в стороне возле беседки Прасковью. Девушка не помахала рукой и не окликнула меня, просто посмотрела и едва заметно кивнула.

Такой способ приглашения к разговору мне совершенно не понравился. Я машинально осмотрелся. Впереди по дорожке никого, позади тоже пусто, не было ни знакомых наблюдателей, ни людей Вяземского. По крайней мере тех, кого я мог заметить.

Свернув с дорожки, мы зашли за беседку, чтобы нас не было видно со стороны. Прасковья несколько секунд молчала.

— Замечаю, что Мирон в последнее время стал ещё более демонстративно тебя оскорблять, — наконец сказала девушка, пристально глядя мне в глаза. — В то же время он словно избегает реальных столкновений.

— Я тоже обратил на это внимание, — кивнул я. — Вполне возможно, после истории с повреждённым костюмом он стал осторожнее и теперь вымещает злость только на словах.

Прасковья не ответила сразу, по её лицу было видно, что объяснение ей совершенно не понравилось.

— Мне в это сложно поверить, — тихо сказала она, потом посмотрела прямо мне в глаза. — Он не разговаривал с тобой наедине?

Вот теперь стало неприятно. Я задержался с ответом буквально на мгновение, совсем чуть-чуть, но Прасковья это заметила. В её взгляде мелькнуло что-то настороженное.

— Наедине? — переспросил я, стараясь изобразить обычное удивление.

Она молчала. Я прекрасно понимал, что рассказывать о разговоре с Мироном нельзя. По крайней мере, именно об этом он меня просил. И дело даже не только в обещании, если Прасковья попытается вмешаться, Мирон может оказаться в ещё более опасном положении.

— Практически никогда не передвигаюсь по территории Академии один, — продолжил я. — Разве что вот сейчас с тобой получилось отойти в сторону. А Мирон почти всегда ходит в сопровождении своих друзей.

Это была не совсем ложь и именно поэтому стало ещё неприятнее. Прасковья продолжала смотреть на меня несколько секунд, потом всё-таки отвела взгляд. Не поверила? Или просто решила не давить?

— Странно, — сказала она наконец, посмотрев сквозь полупрозрачные кроны деревьев на дорожку. — Я заметила, что и Савелий чувствует перемены в поведении брата. Из-за этого становится ещё раздражительнее.

— Они недавно встретились мне в коридоре, — заметил я. — Раздражение Савелия я почувствовал сразу.

— Савелий воспринимает происходящее проще, — сказала Прасковья и слегка нахмурилась. — Виноваты Пожарские, виноват ты, а Мирон просто проявляет слабость. Для него любое отступление — слабость. Любая осторожность — трусость. Он совершенно не понимает, что Мирон может просто оказаться в ситуации, где нельзя сделать ни одного безопасного шага.

Перед глазами снова возникла недавняя сцена в коридоре. Савелий, требующий нового поединка, Вяземский у окна и Мирон, который сначала попытался остановить брата, а потом, заметив наблюдателя, начал старательно изображать прежнюю ненависть.

— Пожалуй, ты права, — негромко сказал я, Прасковья внимательно посмотрела на меня.

— Гораздо больше меня беспокоит спокойствие Вяземского, — произнесла девушка задумчиво. — Раньше после каждой проверки Андрей довольно быстро переходил к следующему действию. А теперь будто получил всю необходимую информацию.

— Ты как-то упоминала, что кто-то может давать приказы людям из окружения Вяземского, — напомнил я. — Так и не узнала, кто бы это мог быть?

— К сожалению, нет, — покачала она головой. — Нащупать эти нити очень сложно, там целая конспиративная сеть. Иногда распоряжение проходит через нескольких людей, и последний вообще не знает, откуда оно пришло. А выдумывать разные версии без доказательств я не хочу.

— Значит, отсутствие новых нападений может означать не прекращение игры, а смену её этапа, — так же задумчиво произнёс я, облокотившись о стену беседки.

Мысль совершенно не понравилась, но была логичной. До сих пор хотя бы можно было реагировать на конкретные проблемы, а теперь ничего, тишина. И совершенно непонятно, означает она окончание истории или только паузу перед чем-то новым.

Прасковья тоже некоторое время молчала. С дорожки донеслись чьи-то голоса, мы одновременно повернули головы. Мимо беседки прошли двое адептов, разговаривая о предстоящем зачёте. Нас они, похоже, не заметили. Только когда их шаги стихли, Прасковья заговорила снова.

— Девушкам в Академии живётся немного спокойнее, — сказала она с лёгкой улыбкой. — Но не всегда. — Улыбка быстро исчезла. — Возможно, Мирону действительно угрожает опасность гораздо большая, чем тебе.

— Почему ты так думаешь? — спросил я, нахмурившись.

— Потому что ты хотя бы понимаешь, что вокруг тебя происходит что-то опасное. У тебя есть друзья, Лаврентьев, Пожарские. Ты умеешь просить о помощи, даже если делаешь это редко, — девушка ненадолго замолчала. — А Мирон будет молчать до последнего просто потому, что боится показаться слабым.

Я снова вспомнил его лицо в коридоре. Не оскорбления и театральную ярость, а тот короткий взгляд в сторону Вяземского. И слова, сказанные мне раньше наедине: у него нет выбора. Если он одновременно должен подчиняться Вяземскому, скрывать существование второго заказчика и теперь ещё вызывает подозрения собственного брата… Положение и правда становилось всё хуже.

— Он не станет тебя слушать? — спросил я.

— Не станет, — Прасковья горько усмехнулась. — Особенно если решит, что я пытаюсь его защищать.

— А если станет действительно опасно?

— Тогда он, скорее всего, признается мне в этом слишком поздно.

На секунду в её голосе появилось столько беспокойства, что я впервые посмотрел на происходящее не как на очередную академическую интригу. Для меня Мирон был источником информации, противником поневоле и человеком, который оказался между несколькими силами. Для Прасковьи он всё-таки оставался младшим братом, и она прекрасно видела, что с ним происходит, но ничего не могла сделать.

— Если я узнаю что-нибудь действительно опасное для него, постараюсь дать тебе понять, — осторожно сказал я.

Прасковья резко посмотрела на меня. Вот теперь я сам понял, что сказал лишнее.

— Значит, всё-таки есть что-то, чего я не знаю? — тихо спросила она.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга, неприятный холодок пробежал вдоль позвоночника.

— Есть много того, чего мы оба не знаем, — наконец ответил я. — И именно это сейчас хуже всего.

Прасковья чуть прищурилась, ответ её явно не удовлетворил, но давить она снова не стала.

— Хорошо, — произнесла девушка после паузы. — Тогда хотя бы не забывай, что иногда попытка защитить человека молчанием делает только хуже.

Попала точно в яблочко. Я промолчал, Прасковья тяжело вздохнула.

— Мне пора, — сказала девушка, вновь бросив взгляд на аллею.

Мы коротко попрощались, девушка вышла из-за беседки, вернулась на дорожку и направилась в сторону общежития. Я остался на месте. Несколько секунд просто смотрел ей вслед.

Когда-то всё было значительно проще. С Мироном я враждовал, Прасковья периодически давала информацию, друзьям я рассказывал всё важное. Теперь такой простой схемы больше не существовало. От друзей я скрывал Книгу, видения, руны и часть разговоров с Лаврентьевым. От Прасковьи — разговор с Мироном и его признания. Самому Мирону я не мог рассказывать о том, что знаю от Прасковьи и какие выводы делаю по поведению Вяземского.

А ещё приходилось постоянно помнить, кому какая часть правды уже известна. Одно неосторожное слово — и я мог нарушить чужое обещание. Другое — выдать информацию человеку, которого потом заставят её раскрыть. Третье — заставить друзей решить, что я больше им не доверяю.

Хотел защитить всех, а в результате постепенно запутывался в собственных секретах.

Я ещё раз посмотрел на пустую дорожку и направился к четвёртому корпусу. Пожалуй, самое опасное сейчас заключалось даже не в том, что вокруг меня слишком много людей что-то скрывают, я и сам становился одним из них.