12 · Кай

Мы в разъездах, проводим матчи с техасскими командами. С тех пор как мы уехали из Чикаго, нам не выпало ни единого выходного, и у меня не было возможности поговорить с Монти наедине. Ребята шумно топают по туннелю, направляясь на поле, но пока команда готовится к разминке, я тайком проскальзываю в кабинет тренера.

– Привет, Эйс, – едва взглянув на меня, говорит Монти. Он стоит над столом, просматривая скаутские отчеты. – Чем могу помочь?

Тихо прикрыв за собой дверь, я обхожу стол и, не говоря ни слова, заключаю Монти в объятия.

На мгновение он замирает с бумагами в руках, но я не отпускаю его. В конце концов он бросает их на стол и обнимает меня в ответ.

– Ты в порядке?

Да. Нет. Как мне сказать ему, насколько я впечатлен и в то же время раздосадован? Как мне выразить свою благодарность за то, что он сделал для Миллер, не показав при этом, что я чертовски привязался к его дочери?

Отстраняясь, я толкаю его в грудь.

– Да иди ты, – смеется Монти, поднимая руки в знак капитуляции. – Чувак, я получаю очень противоречивые сигналы.

– Ты отговорил меня уходить на пенсию, а сам поступил точно так же по той же гребаной причине.

Карие глаза Монти смягчаются, его грудь вздымается при вздохе.

– Она тебе рассказала.

– Да, она мне рассказала, и ты тоже должен был это сделать.

– Присаживайся.

Раздраженный, я делаю, как он говорит, сажусь на стул по другую сторону стола.

Монти откидывается на спинку стула, подпирая пальцами подбородок.

– Я не рассказывал тебе, потому что мы с тобой разные.

– Монти, в этом отношении мы совершенно одинаковые. Ты уволился, чтобы заботиться о своем ребенке. Почему я не могу?

– Потому что я был не таким, как ты, Эйс. У меня не было твоего таланта. Я был не в твоем возрасте. Я не располагал такой помощью, как ты. Как думаешь, почему я так непреклонен в том, чтобы организация делала это для тебя? Я знаю, как это тяжело. Черт, Кай, я знаю, через что ты проходишь, но ты не один. А я был один.

Проклятие.

– Я не рассказывал тебе об этом, потому что ты ищешь повод, чтобы завершить карьеру, – продолжает он. – Я не собирался давать тебе такую возможность. Если бы тебе больше не нравилось играть, я бы сию минуту помог тебе собрать чемоданы, но я вижу, что игра тебе нравится. То, как ты выглядишь в те вечера, когда выступаешь в роли питчера. Как сильно тебе нравится снова играть с Исайей. Ты по-прежнему любишь эту игру.

– Тебе тоже по душе игра. Это очевидно. В противном случае ты бы не тренировал команду последние двадцать лет. Так почему же ты ушел, если тебе это так нравилось?

– Потому что Миллер было пять лет, и она только что потеряла маму.

Мой взгляд падает на фотографию в рамке на его столе. Миллер, еще не достигшая подросткового возраста, в желтой футболке для софтбола с гигантской цифрой четырнадцать на форме. Зная то, что я знаю об этой женщине сейчас, у меня щемит в груди от того, через что ей пришлось пройти в столь юном возрасте.

Снимая кепку, я большим пальцем протираю фотографию Макса, которую храню внутри.

Монти смиренно вздыхает.

– Она ходила в детский сад и потеряла единственного родителя, которого когда-либо знала. Я был ей нужен.

– Ты жалеешь, что ушел? Поэтому не хочешь, чтобы я поступил так же?

– Не жалею ни единой секунды. Я нуждался в ней так же сильно, как и она во мне, но у нас с Миллер все было по-другому, чем у тебя и Макса. В тот момент я искал направление в своей жизни, и я гораздо лучший тренер, чем игрок.

Мой взгляд прикован к ее фотографии.

– У тебя есть помощь, которой у меня никогда не было. За вами с Максом стоит так много людей. Твой брат, я, вся эта команда.

«И Миллер», – мысленно добавляю я.

Все те недели, что она здесь, я вижу, как она заботится о Максе, как сильно он ей уже небезразличен, но я не скажу этого вслух, чтобы не услышал ее отец.

– Что даст увольнение? Позволит тебе сидеть дома, чтобы Макс был счастлив? Знаешь, что делает ребенка счастливым? То, что он видит, как его родители воплощают свои мечты. Бейсбол – это все еще твоя мечта, я знаю. Перестань относиться к нему как к врагу и позволь себе им наслаждаться. Всем этим – командой, путешествиями, болельщиками. Как только это исчезнет, оно исчезнет навсегда.

Я не отрываю взгляда от фотографии Миллер, и в моей голове звучат ее слова. О том, что она не хочет, чтобы Макс, подобно ей, испытывал чувство вины, что она хочет помочь мне найти баланс между двумя видами любви в моей жизни.

– Кай, посмотри на меня.

Я поднимаю взгляд и нахожу Монти по другую сторону стола.

– Я люблю и тебя, и твоего сына. Ты это знаешь. Ты лучший питчер, который когда-либо играл у меня в составе, но я не просил бы тебя остаться, если бы не считал, что так будет лучше для вас обоих. Я хочу, чтобы у тебя была возможность, которой не было у меня. На твоей стороне чертовски много людей.

Для человека, который постоянно чувствовал себя один на один со своими обязанностями, которому всегда не на кого было положиться, мне нелегко заметить помощь вокруг себя. Но она есть. В этой команде или персонале нет ни единого человека, который не делал бы все возможное ради меня или моего сына. Я склонен предаваться жалости к себе, говоря себе, что я одинок, но это не так.

Я киваю.

– Иногда я забываю посмотреть вокруг.

– Ты потратил много лет на поиски, ничего не находя, так что я тебя не виню, но ситуация изменилась.

Между нами повисает молчание.

– Ты в порядке? – спрашивает он.

– Да.

Он указывает в сторону поля.

– Вот и славно. Давай, тащи свою задницу в дагаут.

Посмеиваясь, я встаю, и он тоже. Пожимает мне руку, тянет меня через стол, чтобы обнять, но, когда я ухожу, останавливает меня.

– Эйс, с чего это ты вздумал обниматься, когда вошел?

Я смотрю ему в глаза, чтобы убедиться, что он услышит мои слова.

– За то, что ты позаботился о Миллер, когда она в этом нуждалась. Ты хороший человек, Монти.

– Ах, черт, – выдыхает он, посмеиваясь себе под нос. – Ты начинаешь мягче ко мне относиться.

– Ничего не могу с собой поделать. Когда у тебя появляется ребенок, с твоими эмоциями происходит что-то странное.

– Нашел кому об этом рассказать, – Монти качает головой, стараясь незаметно утереть глаза большим и указательным пальцами. – Выметайся отсюда. Мне нужно взять себя в руки, чтобы выйти и сделать вид, что я намного круче, чем на самом деле.

– Здесь жарче, чем в заднице у дьявола, – жалуется брат, разминая руку рядом со мной и делая бросок Коди вдоль фол-линии.

Я делаю то же самое, вытягиваю плечо и в четверть силы бросаю мяч одному из стартовых питчеров, которые сегодня вечером будут тусоваться со мной в дагауте.

– Я не скучаю по Техасу по многим причинам, – говорю я. – Но эта дурацкая жара, считай, причина номер один.

Исайя ловит мяч и, не выпуская его из рук, поворачивается ко мне.

– Ты не чувствуешь себя странно, когда тебе приходится сюда возвращаться?

Я не испытываю большого желания вернуться в родной штат. И в Сиэтле, и в Чикаго я чувствую себя дома больше, чем здесь. В Техасе я провел свои подростковые годы, усердно работая, пытаясь устроить брата в колледж на стипендию, придумывая способ, как нам добраться до практики и школы, и все это – надеясь сделать так, чтобы он почувствовал любовь и поддержку, которых не мог обеспечить нам наш отец.

Я держу мяч в перчатке, повернувшись к нему лицом.

– Нет. А тебе?

– Ничего странного, но я немного скучаю. У меня остались приятные воспоминания о том, как я рос и играл здесь в мяч.

Клянусь, причина – все эти разговоры об отцовстве, которые так растрогали меня, но я испытываю огромное облегчение, зная, что мой младший брат может вспоминать то время нашей жизни с ностальгией. Я-то думал, что его эти воспоминания расстраивают. Считал, что мое воспитание испортило ему жизнь, но, похоже, у него все в порядке.

Покидая свое место, я закидываю руку ему на плечо и треплю ладонью по затылку.

– Да, чувак. У нас тут были хорошие времена, верно?

– Эй, Родез! – кричит кто-то с быстро заполняющихся трибун. – Твоя задница отлично смотрится в этих бейсбольных штанах!

Улыбка Исайи становится шире, он оглядывает толпу позади меня. Проследив за его взглядом, я замечаю обладательницу хрипловатого голоса. Одетая в комбинезон с короткими рукавами и темные очки, она держит на руках моего сына.

Боже, она отлично выглядит. В море ярко-синего и красного она одета в джинсовые и землистые тона.

Но что она здесь делает? Игра вот-вот начнется, а она усадила Макса в свой комбинезон, словно какая-то кенгуру. Присмотревшись, я вижу, что он одет в мини-версию моей майки, которую купила для него команда, а его ручки и ножки намазаны солнцезащитным кремом.

Мой брат поворачивается, чтобы продемонстрировать свою пятую точку, и оглядывается на Миллер.

– Ты об этой заднице?

– Нет, – кричит она в ответ, кивая в мою сторону. – Я говорю о вон том сексуальном папаше-одиночке! Номер двадцать один.

– О нем? – уточняет Исайя, указывая большим пальцем в мою сторону. – Он чертовски старый.

– Придурок, я всего на два года старше тебя.

– Что я могу сказать? – кричит Миллер на поле. – Мне нравятся парни постарше!

И подчеркивает это восхищенным свистом.

Моя улыбка расплывается от уха до уха, отчасти потому, что Миллер, называющая меня сексуальным в присутствии моего брата, потакает моему самолюбию, но в основном потому, что здесь Макс, а он никогда не был ни на одной из моих игр.

Я подбегаю к ним. Они стоят в первом ряду за барьером между полем и болельщиками.

– Ребята, что вы здесь делаете? – Макс сидит в комбинезоне Миллер с милой улыбкой на пухлых щечках. Он поворачивается, чтобы посмотреть вниз, и находит меня взглядом. – Привет, Букашка! – окликаю я.

– Я подумала, вдруг ты захочешь, чтобы Макс был рядом, раз уж ты сегодня в дагауте.

Я перевожу взгляд на нее.

– Где ты сидишь?

Она указывает на место за штрафной линией, первое сбоку от буллпена. Место, где я смогу видеть их обоих на протяжении всей игры.

– Как, черт возьми, тебе удалось занять это место?

– Я знаю кое-кого, кто работает в команде.

Я поворачиваю голову в сторону поля, где Монти стоит перед дагаутом, но он уставился в пространство, надев солнцезащитные очки и жуя жвачку, как будто и не смотрел только что в нашу сторону.

Макс тянется ко мне.

– Папа!

– Привет, малыш! Я скучал по тебе этим утром.

Миллер расстегивает одну из лямок своего комбинезона и вытаскивает Макса.

– Ты выглядишь в нем как кенгуру.

– Но как сексуальная кенгуру, правда?

Она передает мне Макса через барьер, а я все молчу, не отвечая на ее вопрос, который может навлечь на меня неприятности. Потому что да, то, что она носит на руках моего сына, даже если она делает это в своей странной манере, – одна из самых привлекательных вещей, которые я когда-либо видел.

– А вот и мой парень. – Я запечатлеваю пару поцелуев на его щечке. – Ты мой маленький кенгуренок?

Он хихикает.

– Только посмотри на себя в этой футболке, – говорю я, успокаивающе поглаживая его по спине, где написана наша фамилия. – Ты готов к игре, а?

Макс падает мне на плечо, пряча голову в изгибе моей шеи и стаскивая с головы свою крошечную бейсболку. Я замечаю, что Миллер смотрит на него – на нас – с мягкой улыбкой.

– Макс-на-миллион! – восклицает Исайя. – Ты здесь для того, чтобы посмотреть, как твой дядя целиком и безраздельно доминирует на поле?

Мой брат забирает у меня сына, выносит его на поле и показывает остальным ребятам. Макс улыбается. Вся моя команда в восторге от малыша, как будто у нас не профессиональная игра, на которой нам нужно сосредоточиться меньше чем через час. Положив руки на барьер между полем и трибунами, я наблюдаю, как Исайя, держа племянника на руках, обносит его вокруг базы, а остальная команда встречает его на домашней базе.

У меня физически ноет сердце, и это – не из-за отсутствия времени или упущенных моментов с сыном. Впервые с тех пор, как Макс появился в моей жизни, я чувствую, что у меня может быть все.

На мою ладонь, лежащую на мягком барьере, ложится маленькая ладошка. Я поднимаю глаза и вижу, что Миллер наблюдает за мной.

– Он никогда раньше не был ни на одной из моих игр, – говорю я ей немного хрипловатым голосом. – Спасибо, что привела его, Миллс.

Одна бровь приподнимается.

– Миллс, да?

– Монтгомери, не пытайся испортить момент шуткой. Я буду называть тебя так, как мне захочется.

– Да, папочка.

Женщина рядом с ней кашляет в кулак, напоминая нам о своем присутствии.

– Я имею в виду, папочка-бейсболист.

Я просто качаю головой, глядя на нее.

Легко понять, что Миллер не очень-то любит сентиментальные моменты, поэтому вместо того, чтобы продолжить разговор, она просто сжимает мне руку. Я пожимаю ее в ответ, общаясь без слов на переполненном стадионе. Она говорит мне, что держит свое обещание и поможет найти баланс в моей жизни, и я наконец-то принимаю ее помощь.

– Я собираюсь показать ему дагаут. – Я наклоняюсь, подбираю кепку Макса, но, отступая назад, не отрываю от нее взгляда. – Что-то я не вижу, чтобы ты носила номер двадцать один. Где твоя майка?

– Мне самой больше нравится номер четырнадцать.

Ее номер в софтбольной команде.

Я держу рот на замке, чтобы не выдать, что я слишком много раз рассматривал ее фотографию на столе у ее отца и хорошо знаю, о чем идет речь.

– Если ты собираешься приходить на мои игры, мне лучше видеть на твоей спине фамилию Родез, и я не говорю о моем брате.

– У тебя что, какой-то спортивный фетиш? Хочешь увидеть девушку в своей футболке?

Моя старая кокетливая сторона, которую я по большей части прятал и держал в себе с тех пор, как в моей жизни появился Макс, так и жаждет вырваться на свободу.

Я пожимаю плечами.

– Мне нравится видеть симпатичных девушек в моей футболке. А еще мне нравится снимать ее с них.

Губы Миллер приоткрываются, в уголках появляется удивленная и довольная улыбка.

– После такого обещания в следующий раз я обязательно ее надену.

Моя грудь вздымается от смеха, которого она не слышит, потому что сейчас я слишком далеко, и хотя откровенные комментарии Миллер предназначены для того, чтобы вывести меня из себя, и за ее словами нет никаких гарантий, я не могу отрицать, что они заставляют меня чувствовать себя прежним, тем, кто был счастлив и беззаботен, без груза ответственности, с которой одному человеку не под силу справиться в одиночку.

Но самое приятное во всем этом – то, что мой сын здесь, и я все еще под впечатлением от этого.

После игры в тренировочном зале полно народу, потому что, помимо полета домой, завтра у нас наконец-то выходной. Большинство ребят проходят курс восстановления сегодня вечером, поэтому утром перед вылетом им не нужно встречаться с тренером или врачом команды. Я из тех парней, которые с нетерпением ждут возможности поспать столько, сколько мне позволит мой сын, поэтому, набросив на стойку резинку для упражнений, я оттягиваю ее, давая легкую нагрузку вращательной манжете плеча.

Обычно, особенно после проигрыша, я бы поспешил убраться отсюда, рассчитывая вовремя вернуться в отель, чтобы уложить Макса спать, но впервые за весь сезон я не чувствую необходимости торопиться.

Потому что я видел его всю игру.

Сидя на коленях у Миллер, Макс каждые несколько минут махал мне в дагауте, пока в третьем иннинге не отключился и не заснул у нее на груди. Я почти уверен, что мой ребенок пускал на нее слюни, но, похоже, это ее не беспокоило. Она просто гладила его по спинке, пока он дремал. Когда приходило время, снова наносила солнцезащитный крем на его маленькое тельце и все девять иннингов держала при себе мини-вентилятор.

Я был рядом, когда Макс проснулся, привыкая к окружающей обстановке, и едва он посмотрел на девушку, которая держала его на руках, на его личике расцвела сонная улыбка.

Она ему нравится. Это видно по тому, как он смотрит на нее, по тому, как тянется к ней, когда она рядом. Миллер приносит ему утешение, которого ему так не хватало, и она в равной степени приносит то же самое мне, когда я знаю, как хорошо они ладят.

– Кенни, пожалуйста, – умоляет мой брат, следуя за своей любимой тренершей, проскальзывая между столиками, чтобы не отстать от нее.

– Я с тобой не работаю.

– Это твоя прямая обязанность – работать со мной.

Кеннеди игнорирует его, прикладывая лед к колену Коди.

– Кенни, – братец хнычет как ребенок, каковым и является.

– Сандерсон свободен. Эй, Сандерсон! – зовет она. – С Родезом нужно немного поработать.

– Нет…

– Что болит? – спрашивает Сандерсон, подходя ближе. Глаза моего брата расширяются.

– Ничего.

Кеннеди разражается смехом у него за спиной.

– Давай, Исайя. Скажи ему, что ты хотел, чтобы я помассировала.

Сандерсон вскидывает руки.

– Клянусь богом, если ты скажешь о своих причиндалах, я тут же уволюсь.

– Господи Иисусе, – фыркаю я, качая головой, потому что я совершенно уверен, что именно это собирался сказать мой брат.

– Нет. Боже, нет. Речь о моей заднице.

– Твоих ягодицах, – поправляет Кеннеди.

– Моих ягодицах.

– Запрыгивай. – Сандерсон похлопывает по столу. – Давай посмотрим.

Исайя бросает на Кеннеди убийственный взгляд и, не сводя с нее глаз, взгромождается пятой точкой кверху на стол Сандерсона.

Когда Сандерсон начинает давить локтем на ягодицы моего брата, на лице Кеннеди появляется довольная улыбка, но, когда Исайя начинает давать тренеру указания и издавать звуки, выражающие дискомфорт, у нее вытягивается лицо.

– Исайя, тебе действительно больно? – спрашивает Сандерсон.

– Да. А ты думал, что я попросил Кенни поработать со мной только для того, чтобы она потрогала мою задницу?

– Да, – хором произносит большая часть зала.

– Вы все отстой, но нет, я просто думаю, что она мастер своего дела.

– Эй! – возмущается Сандерсон.

– Ты тоже, чувак.

Мой брат застывает на столе от боли, все его тело напрягается, когда Сандерсон наносит удар локтем по его ягодичной мышце. Кеннеди мгновение наблюдает за ним сверху, прежде чем положить руку на плечо Исайи, и ее дразнящий тон исчезает.

– В следующий раз, Родез, я тобой займусь.

– Слава богу, потому что в следующий раз мне нужно будет размять только мой…

– Вечно ты заставляешь меня пожалеть о собственных словах.

Он выглядывает из-за стола и одаривает ее дерзкой улыбкой.

Раздается стук в дверь тренировочного зала, и входит Миллер с закрытыми глазами.

– Все в приличном виде? – уточняет она, прежде чем приоткрыть один глаз и убедиться, что вся команда более-менее одета. – Черт побери.

Она держит обе руки Макса над его головой, позволяя ему поддерживать равновесие, а он отрабатывает шаткие шажки в огромной просторной комнате.

– Посмотри, какие большие шаги! – говорит Исайя, присаживаясь на край стола.

– Отличная работа, Максик! – вступает в игру мой кетчер Трэвис.

Спеша к двери, я присаживаюсь на корточки всего в нескольких футах от сына, протягивая руки.

– Ну-ка, Макс. Давай посмотрим.

Я жду, надеясь, что именно сейчас он наконец обретет уверенность, чтобы сделать свои первые шаги.

Когда Миллер отпускает его, он замирает, очень сильно покачиваясь, а когда пытается сделать первый самостоятельный шаг, просто падает на попку, и подгузник принимает на себя основную тяжесть удара. Макс встает на четвереньки и ползет ко мне, такой же счастливый, как если бы сумел пройти эту дистанцию.

Я со смехом подхватываю его на руки.

– Хорошая попытка, Букашка. Мы на пути к цели.

Миллер стоит у двери, вся теплая и блестящая от солнца, и внезапно меня охватывает непреодолимое желание поцеловать ее. Она такая красивая и иногда такая забавная, но, видя ее сегодня с Максом и зная, что она привела его, чтобы рядом со мной было все, что я люблю, я чувствую сильную привязанность к девушке, от которой всего пару недель назад хотел избавиться.

– Встречаемся в вестибюле в восемь, – объявляет Коди. – Монти, заткни уши, – добавляет он, обращаясь к только что вошедшему тренеру. – Мы сегодня напьемся, ребята. Возможно, кому-то из вас даже повезет. Мы идем танцевать и не вернемся в отель до восхода солнца.

– Я ничего не знаю, – заявляет Монти, затыкая уши, быстро целует дочь в макушку и скрывается в соседнем кабинете.

– Кенни, ты пойдешь? – В голосе Исайи столько надежды.

– Нет.

– Круто. Круто. – Он смотрит на Миллер снизу вверх. – Горячая няня…

Его глаза встречаются с моими, и мне даже не нужно ничего говорить, чтобы он понял, что, если он закончит это предложение, я надеру ему задницу.

– Миллер, – поправляется он. – Ты в деле?

Внимание Миллер переключается на меня.

– Ты идешь?

Я киваю в сторону сына, давая ему возможность высказаться за меня.

Миллер поворачивается к моему брату.

– Думаю, я воздержусь.

Мне очень нравится идея, что она хочет остаться, потому что мы останемся вместе. Но ей двадцать пять лет, и я уверен, что это лето без работы получается совсем не таким, как она себе представляла. Меньше всего я хочу, чтобы она на нас обижалась.

– Сходи. Этим летом ты только и делаешь, что бегаешь за моим пятнадцатимесячным сыном. – Я киваю в сторону брата. – Разница будет небольшая.

– Да пошел ты! – для пущего эффекта он показывает мне сразу два средних пальца.

Макс смеется над своим дядей.

– Отлично, – невозмутимо отвечаю я. – Не могу дождаться, когда он добавит «пошел ты» в свой ограниченный словарный запас.

– Ничего страшного. Я помогу тебе уложить Макса, – говорит Миллер.

– Я с ним справлюсь. Тебе стоит пойти.

– Послушай, что говорит Эйс, – подает голос Трэвис. – Миллер, ты должна пойти с нами.

Я поворачиваю голову в его сторону. Мне не нравится, как он произнес ее имя: мягко и задумчиво. Трэвис – отличный парень, хороший товарищ по команде, но я не хочу, чтобы он так разговаривал с няней Макса. И мне не нужно, чтобы он смотрел на нее так, как будто она, возможно, самая красивая девушка, которую он когда-либо видел.

Это так и есть, но он не должен этого замечать.

Затем мое внимание привлекает мой брат, на лице которого играет дьявольская улыбка.

Что, черт возьми, означает этот взгляд?

Миллер поворачивается ко мне.

– Ты уверен, что не возражаешь?

Черт подери.

Я проглатываю сожаление.

– Да.

– Кеннеди, – говорит она. – Ты уверена, что не хочешь пойти?

Кеннеди колеблется, что удивительно. Она ни разу не ходила на командные встречи, не желая стирать грань между работой и развлечениями. Ни один мужчина в штате никогда об этом не беспокоился.

– Я, пожалуй, откажусь, – в конце концов решает она. – Спасибо за приглашение.

Исайя усмехается.

– Я тебя всегда приглашаю, а ты никогда не благодаришь меня за предложение.

Кеннеди полностью игнорирует его.

– Эйс, ты тоже идешь, – говорит Монти, выходя из своего кабинета. – Я давно хотел пообщаться с этим парнем, и сегодняшний вечер представляется мне идеальной возможностью.

– Нет, все в порядке. Я вернусь с ним в отель.

Монти приподнимает брови, как будто молча напоминает мне о нашем сегодняшнем разговоре.

Найди равновесие. Наслаждайся им, пока оно у тебя еще есть.

Я перевожу взгляд с него на его дочь. Ее губы шаловливо изгибаются.

– Да кончай уже упираться!

Я давлюсь собственной слюной, потому что Миллер – эта чертова Миллер, и при таком количестве намеков невозможно не уловить скрытый смысл.

– Чертовски грубо, – бормочет Монти.

– Давайте прекратим ругаться в присутствии моего ребенка.

– Да, Монти, прекрати, мать твою, ругаться, – кричит Исайя. Монти бросает на него угрожающий взгляд. – Я имею в виду… вы можете говорить все что хотите, сэр.

Мой тренер забирает у меня сына.

– Я собираюсь провести вечер с Максом, независимо от того, пойдешь ты веселиться или нет.

Наблюдая за тем, как мой ребенок чувствует себя совершенно комфортно с человеком, который обожал его с тех пор, как он появился в моей жизни, я оглядываюсь на Миллер. В ожидании моего ответа взгляд зеленых глаз устремлен вверх.

Впервые я не чувствую, что что-то упускаю, потому что Макс был рядом со мной весь день. Я не чувствую вины за то, что хочу повеселиться со своими товарищами по команде. Я испытываю чувство вины лишь из-за того, что дочь моего тренера в последнее время занимает слишком много места в моих мыслях.

– Хорошо, – говорю я, глядя прямо на нее. – Я иду.

На ее лице появляется хитрющая улыбка.

– Поехали! – вмешивается Коди. – Папочка идет! Наконец-то, черт возьми!

Раздается чертова уйма выкриков и радостных возгласов, слишком много шума для команды, которая только что проиграла финальную игру выездной серии, но я не проводил время с ребятами с прошлого лета.

В дагауте царит приподнятая атмосфера, все собирают свои вещи, стремясь как можно скорее вернуться в отель, но я не спускаю глаз с Миллер, которая стоит, бесконечно гордясь тем, что сумела вытащить меня на эту ночь.