16 · Миллер

Мы молча поднимаемся на лифте в наши номера. Мои губы все еще покалывает, а мысли до сих пор лихорадочно мечутся. Я хочу, чтобы он прижал меня к этой холодной металлической стене и заставил почувствовать то же, что и тогда, в баре, но тот факт, что моего маленького напоминания было достаточно, чтобы он отстранился, говорит мне о том, что это не должно повториться.

Я почувствовала это по тому, как он поцеловал меня, потому что меня никогда так не целовали, с таким желанием. Страстно. И я знала, что должна дать ему возможность взять свои слова обратно, если он не сможет вынести большего.

Как и предупреждал меня отец, Кай привязывается, но я… я не привязываюсь.

Мы стоим у дверей своих комнат, каждый из нас не торопясь достает ключ-карточку.

– Итак… – наконец выпаливает Кай.

– Итак…

Уголки его губ слегка подергиваются, на них осталось небольшое пятнышко от моей помады, но он не отрывает взгляда от карточки в своей руке, вертя ее между пальцами.

– Спасибо за веселый вечер.

Я издаю смешок.

– Теперь это так называется?

Его очаровательная улыбка адресована мне.

– Было приятно на секунду вспомнить себя прежнего.

Скорее, ему было приятно вспомнить, что он не хочет возвращаться к той жизни, которая была у него до Макса.

Он прикладывает карточку к двери, в голубых глазах – сожаление. Из-за поцелуя? Может быть. Потому что он не может пренебречь своими обязанностями и позволить себе эгоистичный момент веселья? Возможно.

– Спокойной ночи, Миллс.

– Спокойной ночи, Кай.

Он задерживается в коридоре, пока я не захожу внутрь, и как только моя дверь закрывается, я слышу, как через несколько секунд он закрывает свою.

Я умываюсь. Чищу зубы. Снова и снова прокручиваю эту вечеринку в своей голове. Я не хотела, чтобы его первый вечер прошел вот так. Я хотела, чтобы он наслаждался каждой минутой, чувствовал легкость, не обремененный ответственностью.

Но вместо этого он чувствовал себя ответственным за то, что сдерживался, в то время как его товарищи по команде доставляли ему неприятности, чувствовал, что должен защитить меня, и едва не ввязался в драку. И был достаточно ответственен, чтобы прервать наш поцелуй, что привело к тому, что он только пожалел обо всем этом.

Я думала, что это будет легко. Думала, что без проблем смогу напомнить ему о нем прежнем. Но теперь очевидно, что Кай не хочет быть прежним.

Я откидываю простыни, собираясь забраться в постель, и тут раздается стук в нашу смежную дверь.

Я останавливаюсь. Какого черта?

Задержавшись у двери, чувствую, как бешено колотится сердце, зная, что это он стучит по ту сторону посреди ночи после того безумного горячего поцелуя.

Он передумал?

Я опускаю взгляд. Сколько времени мне нужно, чтобы переодеться во что-нибудь более сексуальное, чем старая дырявая футболка, в которой я собиралась спать? Боже, и мое лицо. После ночного ухода за кожей я похожа на глазированный пончик.

Он стучит снова.

Твою ж мать.

Тихо, стараясь не разбудить Макса, я приоткрываю дверь, разделяющую наши комнаты.

Его окружает темнота, но Кай стоит в дверном проеме, без рубашки, с татуировками на ребрах и бедрах, которые удивили меня в ту ночь, когда я увидела их у бассейна. В одних спортивных шортах, он опирается руками о дверной косяк.

Я сглатываю, от одного взгляда на него внизу моего живота разливается жар.

– Привет.

Его взгляд медленно скользит по моим обнаженным ногам, пока не встречается с моими глазами.

– Твой отец дрыхнет в моей постели.

– Что?

– Твой папа кверху задницей заснул поперек моей кровати.

У меня вырывается смешок, и губы Кая изгибаются в улыбке. Я заглядываю в его комнату, чтобы посмотреть, и, конечно же, Эммет Монтгомери растянулся посреди кровати Кая, в то время как Макс крепко спит в своей кроватке рядом с ним.

– Похоже, ты нашел себе приятеля на ночь.

Кай смотрит на меня сверху вниз с непроницаемым видом.

– Разбуди его и отправь обратно в его комнату, – предлагаю я.

– Как-то неловко. Он провел весь вечер с моим сыном, а теперь… храпит.

– Ну а где собираешься спать ты?

Он не сводит с меня глаз, надеясь, что я сложу два и два. Я понимаю, что он предлагает, но на этот раз Каю придется попросить о том, чего он хочет, даже если это что-то столь незначительное, как место для ночлега.

Он прочищает горло.

– Ты не будешь возражать, если я посплю сегодня в твоей постели?

– Хочешь переспать со мной, папочка-бейсболист? – В моем тоне звучит как можно больше предложения.

– На мне сейчас только тонкие шорты, поэтому, пожалуйста, не спрашивай, хочу ли я переспать с тобой, пока мы находимся в одной комнате с твоим отцом.

Я подмигиваю и киваю в сторону своей комнаты.

– Пойдем.

– Миллер.

Я усмехаюсь.

– Да?

– Пожалуйста, заткнись.

Он следует за мной в комнату, закрывает смежную дверь, и атмосфера мгновенно меняется.

Мы стоим в тихом гостиничном номере, он без рубашки, а я без штанов, и нас обоих охватывает ошеломляющее чувство. Мы только что обменялись страстным поцелуем и уже собирались юркнуть по постелям, но Кай прервал наш момент.

Он почесывает затылок.

– С какой стороны кровати ты предпочитаешь спать?

Мы оба смотрим на кровать.

– С самой дальней стороны от двери. Тогда, если войдет убийца, он убьет тебя первым.

Он запрокидывает голову.

– И прикончит единственного родителя Макса? Какая же ты бездушная, Монтгомери. – Он следует за мной к кровати. – И почему у тебя блестит лицо? Ты занималась спортом те пять минут, что прошли с момента, как я оставил тебя в коридоре?

Я забираюсь под одеяло на свою – безопасную – сторону.

– Это мой уход за кожей, большое спасибо. Тебе, наверное, стоит попробовать. Я слышала, что существуют специальные средства для зрелой кожи.

– Жду не дождусь возможности устроить тебе разнос, когда тебе будет за тридцать.

Только тогда он меня не узнает. Тогда он меня даже не вспомнит.

Кай снимает очки, кладет их на прикроватную тумбочку, выключает свет и забирается под одеяло. Его нога касается моей, и он задерживает ее там всего на мгновение, прежде чем убрать.

Как будто я еще не осознавала, что на нас нет одежды, что нас окутывает темнота и укрывают простыни, что наши обнаженные тела соприкасаются, когда мы устраиваемся поудобнее, и тишина практически кричит о том, что я почти полностью обнажена рядом с мужчиной, за сыном которого присматриваю все лето. С мужчиной, с которым я только что целовалась и к которому прижималась в барном туалете.

Я почти ожидала, что он немедленно повернется ко мне спиной и заснет, но он этого не делает. Он лежит, закинув одну руку под голову, демонстрируя каждый мускул, его глаза открыты, но устремлены в потолок.

И поскольку я чертовски любопытна, я спрашиваю:

– А твой отец знает, что ты в Техасе?

Молчание почему-то становится все более напряженным. Проклятие, Миллер, отличный вопрос.

Проходит слишком много времени, и я начинаю устраиваться, переворачиваюсь на другой бок и пытаюсь уснуть, надеясь, что этот ненормальный парень, возможно, спит с открытыми глазами и поэтому не вспомнит мой глупый вопрос.

– Нет, – наконец произносит он в тишине.

Я медленно поворачиваюсь к нему лицом, но не задаю дополнительных вопросов, чтобы он не посоветовал мне замолчать.

Кай сдержанно смеется, но смех звучит немного тягостно.

– Он даже не знает, что у него есть внук.

Какого черта?

– Я не видел этого человека с тех пор, как мне было пятнадцать или шестнадцать. Когда умерла мама… – он качает головой.

Похоже, он хочет мне что-то сказать, но останавливает себя, и это заставляет меня задуматься, а была ли у него когда-нибудь вообще возможность с кем-нибудь поговорить.

– Могу я… могу я спросить, что случилось?

Кай наблюдает за мной с дразнящим блеском в глазах.

– И это все, что я должен был сделать, чтобы окончательно тебя взволновать? Рассказать о своих дерьмовых подростковых годах?

Я хлопаю его по груди, но благодарна за то, что он сейчас способен шутить.

Кай усмехается.

– Моя мама и так брала на себя бо́льшую часть тяжелой работы в семье, поэтому, когда она умерла, отец, вместо того чтобы сделать шаг вперед, стал пить до одури. Бросил на мое попечение тринадцатилетнего брата, когда я сам оставался еще ребенком. У меня тогда даже водительских прав не было.

О боже.

– В конце концов он прошел курс реабилитации и привел себя в порядок, но так и не вернулся. Последнее, что я о нем слышал, – он поселился в городе всего в двух часах езды от того места, где мы выросли, и снова женился.

– Ничего, если я буду ненавидеть и его тоже из-за тебя?

– Кто-то из нас, наверное, должен.

– Только не говори мне, что ты его простил. Я слишком мелочна для твоего уровня зрелости.

– Думаю, я на том этапе, когда я ничего к нему не чувствую. Тебя это устроит?

Лицо Кая мягкое, на нем нет сердитых морщин.

Как раздражающе разумно с его стороны.

– Исайя хотя бы сердит на него?

– Из-за меня, я думаю. Теперь, когда брат стал старше, он будет говорить о том, как ему неприятно, что я выбрал колледж поближе к родному городу, чтобы помочь ему закончить среднюю школу. И тому подобное. Но я, вероятно, поступил бы так, несмотря ни на что. Этот парень – мой лучший друг.

– Какой ты милый.

Он пронзает меня взглядом.

– Не называй меня милым.

Я нашариваю между нами его свободную руку и обхватываю ее, ладонь к ладони, а потом прижимаю ее тыльной стороной к своему лицу.

– Спасибо, что рассказал мне это.

Кай окидывает взглядом мое лицо, и в его глазах вспыхивает нежная тоска.

– Спасибо, что выслушала. У меня никогда не было человека, которому я мог бы это рассказать.

– Говори еще. У тебя сексуальный голос, даже когда ты рассказываешь о своей детской травме.

Он просто качает головой, улыбается и продолжает.

– Я не сержусь на него и не скучаю, но тоскую по тому, какой была наша семья раньше. До того как умерла мама, все было так по-другому… Это труднее всего – понимать, как выглядит хорошая семья, и не иметь ее больше. Я просто пытаюсь вернуть Максу частичку того, что потерял сам.

Вот все и прояснилось. Кай стал старше. Он не хочет наверстывать упущенные вечеринки или даже вернуть себе свободу. Не стремится вспоминать о своей прошлой жизни. Он просто хочет иметь семью, которая у него когда-то была. Хочет быть достаточно достойным отцом для Макса в надежде, что тот не почувствует тех пробелов, в существовании которых убедил себя Кай.

– Ты хороший парень, Кай. Ты об этом знаешь?

Он вздыхает, издав неловкий смешок.

– Не стоит меня так уж обнадеживать.

– Я серьезно.

А я редко бываю серьезной.

В комнате темно, но мое зрение приспособилось к скудному освещению, так что я могу совершенно отчетливо различить его голубые глаза без очков, которые всегда служат барьером.

Он красивый. Действительно, он такой красивый.

Повернувшись на бок, он оказывается лицом ко мне, и его нога снова касается моей, но на этот раз он не отстраняется. Вместо этого он накрывает мои ноги своими, запутывая их между простынями.

– Единственный раз, когда я подумывал о том, чтобы связаться со своим отцом, это когда я узнал о Максе. На долю секунды мне показалось, что я должен сообщить ему, что он стал дедом.

– Но ты этого не сделал?

– Не-а. В этом не было необходимости. Этот титул вроде как сразу заслужил Монти. Хотя Макс и не зовет его так, было бы странно называть так кого-то другого.

О, мое сердце.

– Да, – выдыхаю я. – Мой отец умеет заслужить свои титулы, хотя они и не принадлежат ему изначально.

– Он хороший человек.

– Лучший из лучших.

– Хотя храпит как последний ублюдок.

Я посмеиваюсь.

Атмосфера в воздухе снова меняется, когда Кай поднимает руку и протягивает, чтобы аккуратно заправить мои волосы за ухо.

– Хотел бы я, чтобы Макс относился ко мне так же, как ты относишься к своему отцу.

Я таю от его прикосновений.

– Он так и относится. Ты очень хорошо с ним справляешься. Понимаю, ты не всегда в это веришь, но это так. Уж я-то знаю. У меня самый лучший отец на свете.

– Я беспокоюсь, что испорчу ему жизнь, если он так и будет путешествовать с командой. Я не понимаю, что, черт возьми, я делаю. Пытаюсь сделать вид, что понимаю, но я бы хотел, чтобы у меня были ответы на вопросы, как правильно воспитывать детей.

– Я бы предположила, что каждый родитель в той или иной степени чувствует то же самое. Ты окружил Макса такой любовью. Команда обожает его. Мой отец души в нем не чает. Это все, о чем ты мог мечтать.

Он выглядит так, будто хочет поцеловать меня снова, и, боже, я хочу, чтобы он это сделал. Но затем я замечаю, как Кай сглатывает, убирает руки и снова переворачивается на спину, подложив их под голову.

Я повторяю его позу, но со сложенными на коленях руками.

– Тебе удалось завершить какую-нибудь свою работу? – интересуется он.

Ого, вот это смена темы. Последние две недели я была блаженно отстранена от этой части своей жизни.

– На кухне – нет, но я прикидываю, что можно сделать, когда мы вернемся домой и я смогу поэкспериментировать в фургоне.

– В фургоне? У тебя там есть кухня?

– Да, маленькая. Ее вполне хватает.

Между нами повисает пауза.

– На прошлой неделе я искал в интернете информацию о тебе.

Я поворачиваю голову в его сторону с дразнящей улыбкой на губах.

– Только на прошлой неделе? Я знала, что ты это сделаешь, едва только вышла из гостиничного номера моего отца в тот первый день.

– Твои блюда прекрасны, Миллер. Просто произведения искусства.

В его тоне нет ни капли юмора, что не позволяет мне рассмеяться в ответ на неловкий комплимент.

Снова отвлекаясь, я смотрю на потолок.

– Так было раньше.

– А что изменилось сейчас?

– Понятия не имею. В один прекрасный день я вдруг разучилась делать на кухне самые простые вещи. Те, что удавались мне с детства. Я не смогла сделать ничего нового.

– Думаешь, это как-то связано с наградой Джеймса Бирда, которую ты получила?

Улыбка появляется на моих губах, когда я снова смотрю на него.

– Кай Родез, сколько раз ты за мной следил?

– Ровно столько, сколько нужно, чтобы понять, что ты чертовски важная персона.

Я качаю головой, но он только продолжает.

– Ты и есть важная персона. Весь мир со мной согласен, так что можешь сколько угодно пытаться это преуменьшать, но я прав. Ты всегда хотела стать знаменитым кондитером?

– Нет, – честно отвечаю я. – Но я всегда стремилась к новым достижениям. Быть лучшей во всем, за что я берусь. Будь то софтбол, когда я была моложе, или моя нынешняя карьера. Я всегда стремилась к достижению поставленных целей.

– Зачем?

Я выдыхаю смешок.

– Боже, если бы я знала. Именно этому учат в нашем обществе, верно? Продолжать стремиться к лучшему, вместо того чтобы находить благодарность и покой там, где мы есть.

– Ну, теперь, когда ты сделала перерыв, ты чувствуешь хоть что-то из этого?

– Благодарность и умиротворение? – я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. – Думаю, я могла бы обрести большую благодарность и умиротворение, лежа с тобой в постели, Кай Родез.

Он разражается смехом.

– Черт, ты за словом в карман не лезешь!

Я улыбаюсь, испытывая непреодолимое желание рассказать ему все. У меня, как и у него, никогда не было возможности выговориться.

– Давление, – продолжаю я. – Это очень тяжело. Оно почти душит. Когда я только поступила в кулинарную школу, у меня были планы однажды открыть собственную маленькую пекарню. Место, где люди могли бы покупать мое печенье или пирожные, а я наблюдала бы за тем, как радость отражается на их лицах, когда они пробуют первый кусочек. Но после того как я пришла в индустрию, эта цель перестала казаться достаточно масштабной или впечатляющей. Вместо этого я окунулась в мир высокого класса, и теперь мои блюда едят только критики или гости, которые платят за это невероятные деньги. Я вижу, как люди анализируют каждый кусочек того, что я готовлю, вместо того чтобы наслаждаться, и, честно говоря, мне стало трудно вкладывать такую же любовь в свои блюда, не подвергая сомнению все, что я делаю, зная, что это будет оцениваться, а не доставит удовольствие.

Тишина в гостиничном номере становится удушающей. Кай лежит всего в нескольких дюймах от меня, но я все равно не смотрю на него. Уязвимость – это чувство, от которого я предпочитаю держаться подальше. Мой образ жизни не располагает к близким и долгосрочным дружеским отношениям. Мне уже очень давно не приходилось чувствовать себя уязвимой перед кем-то, и я годами избегала самокопания.

Он обхватывает широкой ладонью мое лицо и за подбородок поворачивает к себе.

– Почему ты до сих пор занимаешься производством элитных блюд, вместо того чтобы все упростить и открыть собственную пекарню, как ты и хотела?

Я сглатываю.

– Потому что то, чем я занимаюсь сейчас, находится на другом уровне. Да, график работы просто безумный, и, конечно, работа на кухне высокого класса может быть изнурительной, но я сделала себе имя. Думаю, что другие, просмотрев мое резюме, найдут его впечатляющим.

Он смотрит мне в глаза.

– А то, что думают другие, действительно имеет значение?

Есть лишь один человек, чье мнение для меня имеет значение, и этот человек находится по другую сторону этой стены. После всего, что он для меня сделал, он заслуживает замечательной дочери. Дочери, которая преуспевает во всем, за что берется.

– Ты когда-нибудь испечешь для меня? – спрашивает Кай, когда я не отвечаю. – Обещаю не судить и не анализировать.

Я усмехаюсь.

– Сначала ты хотел, чтобы я присматривала за твоим сыном, путешествовала с тобой, а теперь я должна для тебя готовить? Боже, что еще ты хочешь, чтобы я сделала?

Его большой палец скользит по моему подбородку, прежде чем коснуться нижней губы.

– Я хочу, чтобы ты еще раз меня поцеловала. – Он смотрит на мои губы. – Мне действительно понравилось целовать тебя, Миллс.

Я без колебаний подаюсь ему навстречу, и, словно в отрепетированном танце, его рука проскальзывает между мной и матрасом, притягивая меня ближе. Наши голые ноги скользят друг по другу, и он поднимает свои над моими, чтобы притянуть меня ближе.

Я облизываю нижнюю губу, готовая к тому, что он захочет продолжения.

– Мне тоже очень понравилось целоваться с тобой.

– Но мы не можем повторить это снова.

Неважно…

– Потому что, если я поцелую тебя еще, – продолжает он, – у меня такое чувство, что мне захочется делать это каждый раз, когда я тебя увижу.

Я выгибаюсь навстречу ему.

– Не вижу в этом проблемы.

– Проблема, когда я целую тебя, в том, что это только усиливает мое желание тебя взять, а я не занимаюсь сексом без обязательств, как раньше.

– Но секс без обязательств – это так весело.

Он издает смешок.

– Да, но с тех пор, как Макс…

– Ты не признаешь случайностей.

– В моей жизни больше нет ничего случайного. Теперь у меня есть тот, кто полагается на меня и мои решения.

– Опять.

Его переполняет понимание.

– У меня снова есть кто-то, кто полагается на меня, и у меня нет времени быть эгоистом. Ты сама сказала, что скоро уедешь, а в моей жизни было слишком много людей, на которых я рассчитывал. Я не могу снова подвергнуть себя или своего сына такому испытанию.

Конечно, не может. Не тогда, когда он пытается создать для Макса прочную и стабильную обстановку, в то время как я просто хорошо провожу время, пока не вернусь к своей реальной жизни и карьере.

– Я понимаю. – Я немного отодвигаюсь, давая ему место на кровати.

– Куда ты собралась?

– Даю тебе место. Ты только что сказал…

– Люди могут обниматься.

Мои брови взлетают вверх.

– Обниматься?

– Да, обниматься. Или ты никогда не слышала этого слова?

Я делаю паузу, колеблясь.

– Ты никогда раньше не обнималась? – спрашивает он.

– Нет. Я обнимаюсь с твоим сыном. Я просто никогда…

– Ты что, никогда раньше не обнималась с мужчиной?

– Мы можем перестать произносить слово «обниматься»? В твоих устах оно звучит как-то неправильно. Ты огромный и горячий, и за последние тридцать секунд ты произнес слово «обниматься» больше раз, чем я за всю свою жизнь.

На его губах появляется понимающая улыбка.

– Миллер Монтгомери, ты холодная, одинокая женщина. Иди сюда и обними меня.

– Перестань говорить «обними»!

Он тянется ко мне, но я дразняще отстраняюсь.

– Обними меня, Миллс.

– Отодвинься от меня! – Я извиваюсь на матрасе.

Смеясь, он тянется за мной, пока, наконец, я не отказываюсь от своей жалкой попытки бегства.

Его гигантское тело обхватывает мое, и я инстинктивно обхватываю его ногами. Как только его бедра оказываются в колыбели моих, наши улыбки исчезают.

Он приподнимается на руках ровно настолько, чтобы я могла видеть, что его внимание снова приковано к моим губам.

– Кай, – я сглатываю, проводя кончиками пальцев по его прессу, вырисовывая на нем бесконечные линии.

Его живот сжимается, я делаю резкий вдох, и мне требуется вся моя сила воли, чтобы не приподнять бедра и не прижаться к нему в надежде почувствовать именно то, что мне до смерти хочется почувствовать.

Он хочет меня поцеловать. Я хочу, чтобы он меня поцеловал. А еще я очень хочу сбросить те несколько слоев одежды, которые разделяют нас там, где соединяются наши тела. Но по его измученному выражению лица я понимаю, что он ругает себя за то, что хочет меня, и хотя иногда я подвергаю его этой пытке, потому что это забавно, я не могу дать ему то, что он так жаждет получить. И после того, что он мне рассказал, становится ясно, что он не сможет держаться отстраненно, как я.

– Хорошо, – говорю я, снимая напряжение. – Я обниму тебя, но только потому, что не могу допустить, чтобы ты из-за этого ревновал меня к своему сыну.

Он морщит лоб от сожаления и облегчения, что ситуация не обострилась.

Кай переворачивается на спину, широко раскидывает руки и кладет мою голову себе на грудь. Я ложусь, обнимая его за талию.

Для меня это в новинку. У меня никогда раньше не было отношений, и я не из тех, кто задерживается после знакомства, но с ним… На удивление, я не испытываю отвращения.

– Ты заставляешь обниматься каждую женщину, которая делит с тобой постель?

– Я не могу сказать, когда в последний раз делил постель с женщиной.

Я поднимаю глаза, чтобы понять, о чем, черт возьми, он говорит.

– Не могу сказать, когда в последний раз был с кем-то. Я помню, что это было задолго до Макса.

Твою ж мать. С этими словами умирает моя последняя надежда на случайную связь.

– Знаешь, я могла бы тебе с этим помочь. Конечно, заниматься с тобой сексом – это жертва, но в этом смысле я мученик.

Он усмехается.

– Я не нуждаюсь в твоей благотворительности.

– Почему нет? Списание налогов мне бы не помешало.

Кай полностью меняет тему.

– Спасибо, что принесла сегодня Макса на поле. Это очень много значило для меня.

– Не могу поверить, что ни одна из его нянек никогда его не приносила.

– Я никогда не просил их об этом. Я никогда не разговаривал ни с кем из них достаточно долго, чтобы попросить.

– Но со мной ты разговариваешь.

В его голубых глазах светится нежность.

– Да, Миллс. С тобой я разговариваю.

Я снова кладу голову ему на грудь, еще раз успокаивающе поглаживая линии на его ребрах.

– За исключением того, что у меня возникло желание убить моего кетчера, – добавляет Кай, зевая, – сегодня хороший день.

– Все дни могут быть хорошими.

Его дыхание замедляется, и слова превращаются в едва слышный сонный шепот, когда он добавляет:

– По крайней мере, в течение следующих шести недель.