26 · Кай

– Исайя, ты приходишь сегодня вечером. – После тренировки на нашем домашнем поле я беру из раздевалки ключи от машины, бумажник и телефон. – Коди и Трэв, вы тоже.

Исайя с важным видом выходит из душа в одном только полотенце, обмотанном вокруг талии.

– Почему?

– Потому что я так сказал.

Брови Коди взлетают вверх.

– Да, папочка-бейсболист.

– Тебе нельзя так меня называть.

– Нет, – подхватывает Трэвис. – Его может так называть только дочка тренера.

– Да, черт возьми, по причинам, которые я не собираюсь с вами обсуждать, она может называть меня как ей угодно.

– Поверь мне, Эйс. Мы все знаем, почему дочь тренера называет тебя «папочкой», – говорит Коди. – Так зачем мы должны прийти?

– Сегодня вечером Миллер работает дома над новыми рецептами, и мне нужно, чтобы ее поддержал кто-нибудь кроме меня. Так что приходите, ешьте и пойте ей чертовы дифирамбы за тот десерт, который она перед вами поставит.

– Так бы и сказал. Тебе бы даже не пришлось просить меня прийти. Я бы просто явился. – Исайя натягивает рубашку. – Может, тебе стоит пригласить и Кеннеди.

– Она не хочет общаться с командой в нерабочее время.

– Но сейчас она дружит с Миллер, так что ей, вероятно, это понравится.

– Так давай, пригласи ее.

Исайя сокрушенно вздыхает.

– Если я сам ее приглашу, она точно откажется. Коди, – брат поворачивается к нашему первому бейсмену. – Ты ее пригласишь?

– Зачем? – смеется он. – Чтобы обманом заставить ее провести с тобой время?

– Ну… да. Именно.

Я беру со скамейки запасных свою кепку и выхожу из раздевалки.

– Приходите к семи.

Прежде чем заехать на парковку, я резко сворачиваю налево и направляюсь к офису Монти. Дверь уже слегка приоткрыта, поэтому я стучу костяшками пальцев по дереву и вхожу.

– Привет, Эйс. – Он едва поднимает на меня взгляд поверх экрана своего компьютера. – Как рука?

– Хорошо.

– Ты уделил хоть немного времени тренировочному залу? Пусть персонал над тобой поработает.

Я сажусь напротив его стола.

– Я так и сделал.

Монти наконец отрывает взгляд от компьютера.

– Я полагаю, ты здесь, потому что хочешь мне что-то сказать.

Я потрясенно выдыхаю и издаю неловкий смешок. Черт побери.

– Хочу тебе что-то сказать? – спрашиваю я. – Черта с два. Я должен тебе что-то сказать? Пожалуй, да.

– Ну, так ты скажешь?

Собираюсь ли я посмотреть ему в глаза и сказать, что сплю с его дочерью? Ни в коем случае, черт возьми, нет.

– Монти, я, пожалуй, промолчу.

Он посмеивается, явно забавляясь моей неловкостью.

Я меняю тему.

– Ты сегодня вечером свободен?

– Да. Ну, я собирался спросить Милли, не хочет ли она со мной поужинать. – Он приподнимает бровь. – Или она занята?

Боже, как странно. Шесть недель назад я думал, что терпеть не могу эту девушку, а теперь мне известно ее расписание лучше, чем ее отцу. И он не хуже меня знает, что если она не свободна, то это потому, что она со мной.

– Насколько я знаю, да, но что ты скажешь на счет того, чтобы поужинать у нас… у меня дома?

Из-за моей оговорки у него на губах появляется понимающая ухмылка.

– Почему бы и нет.

– Отлично. А потом, мне нужно, чтобы ты немного побыл рядом. Миллер сегодня вечером готовит кое-какие рецепты для работы. Ну, она еще не знает, что собирается этим заняться, но я думаю, ей будет полезно, если бы ты оказался рядом.

Монти откидывается на спинку стула, складывая руки на животе, его тон полон подозрения.

– Эйс, что ты задумал?

Я тоже откидываюсь назад, вытягивая ноги перед собой. Думаю, если бы на месте Монти был кто-то другой, я бы чувствовал себя неловко от такой откровенности, но он не просто отец Миллер, он – мой друг.

– Послушай, на днях ей позвонили по поводу работы, и она была очень расстроена, потому что провела мало времени на кухне. Это моя вина, так что сегодня вечером ребята из команды придут и попробуют все, что она придумает. Ей нужно вернуть былую уверенность в себе на кухне, и я знаю, что больше всего Миллер хочет произвести впечатление на тебя.

Он качает головой.

– Это смешно. Она всегда производила на меня впечатление.

– Я знаю. Поверь мне, я знаю, но… – Проклятие. Как, черт возьми, мне рассказать Монти о его собственной дочери, которую он явно знает лучше меня? – Она прилагает много усилий, чтобы вернуться на тот уровень, на котором она была до того, как получила эту награду, и, я думаю, если она услышит от тебя, что она хорошо справляется со своей работой, это поможет облегчить давление.

Монти замолкает, немного сбитый с толку моей речью, но в конце концов смягчается.

– Хорошо, я приду.

– Отлично. – Я просто киваю и встаю со стула, но он останавливает меня у двери.

– Я знаю, ты не хочешь, чтобы она уезжала, так почему же ты помогаешь ей в этом?

Черт побери.

Нет никакого способа ответить на этот вопрос, чтобы он не понял, что я по уши влюблен.

С тяжелым вздохом я снова опускаюсь в кресло.

– Потому что это ее мечта, и я слишком за нее переживаю, чтобы не помочь ей ее осуществить, даже если это означает, что меня не будет рядом, когда она получит все, ради чего трудилась.

Я уверен, что Монти наблюдает за мной, выискивая какие-нибудь признаки вранья. Жаль, что я не лгу. Жаль, что я не такой тупица, чтобы с чистой совестью делать все, что в моих силах, чтобы заставить ее остаться. Но я не стану причиной, по которой она откажется от своих мечтаний.

– Эйс, ты ей подходишь.

– Нет, это… это не так.

– О, это не так, да? Так ты собираешься сидеть здесь и рассказывать мне, что спишь с моей дочерью, но это ничего не значит? Не могу дождаться, когда это услышу.

Черт возьми. Мне не следовало сегодня приходить к нему в офис.

– Эй, не смотри на меня так. – Я поднимаю руки, сдаваясь. – Если ты хочешь продолжить этот разговор, поговори со своей дочуркой о правилах, которые она установила в отношении секса. – Монти морщится. – Господи. Не могу поверить, что я только что заговорил о сексе в твоем присутствии.

– Да, давай больше никогда не поднимать эту тему, особенно в отношении моей дочери. – Он откидывается на спинку стула. – Даже если вы двое слишком слепы, чтобы это понять, или слишком упрямы, чтобы это признать, я понимаю, что между вами происходит.

– Она уедет.

Два моих самых нелюбимых слова, которые слетают с моих губ всякий раз, когда я ищу объяснения.

– Она уедет, – соглашается Монти. – С тобой все будет в порядке, когда это произойдет?

Я смотрю прямо на него через стол и вру:

– Я что-нибудь придумаю.

Его улыбка полна жалости. Теперь я вызываю жалость у мужчины, с дочерью которого сплю. Чертовски здорово.

– Ты помнишь наш разговор, да?

Он имеет в виду тот случай, когда попросил меня поговорить с ним, если у меня когда-нибудь возникнет желание убедить Миллер остаться, оставить ее мечты и начать жить со мной и моим сыном.

Желание возникает каждый божий день, но я не буду ее об этом просить. Это не то, чего она хочет, и у меня не хватит сил выслушать ее отказ.

Миллер не позволяет мне показывать ей, что я на самом деле к ней чувствую, поэтому лучшее, что я могу сделать, – это сказать ей об этом своими действиями. Поддерживать ее мечты, помогать ей добиваться всего, чего она хочет. Я буду продолжать делать это до тех пор, пока в конце концов это не убьет меня, потому что, к сожалению, я прекрасно понимаю, что простой жизни со мной и моим сыном ей никогда не будет достаточно.

– Я помню, – говорю я. – Но это не для нее. Когда она вернется к работе, у нее будет столько возможностей.

Монти понимающе кивает.

– Во сколько мне прийти сегодня вечером? Убедись, что будет достаточно рано, чтобы Макс не спал. Я хочу увидеть малыша.

– В шесть?

– Я буду.

Я снова встаю, чтобы уйти, но мой взгляд притягивает фотография, стоящая на столе Монти. Миллер в своей ярко-желтой форме для софтбола, сидящая на корточках, с перчаткой питчера на колене.

– Сколько у тебя таких? – я указываю на фото.

Я знаю, что у него есть такая же фотография дома, еще одна – в его чикагском офисе, а еще одну он хранит в своей дорожной сумке, с которой ездит на выездные игры. Думаю, у него даже может быть такая же в бумажнике.

– Не знаю. Три или четыре.

– Зачем?

– А зачем тебе в кепке фотография Макса?

Туше.

– Это напоминает мне о том, что действительно важно, когда стресс от работы или жизни становится невыносимым.

– Точно.

Не колеблясь и не спрашивая разрешения, я беру рамку с его стола и отсоединяю заднюю панель. Фотография маленькая, может быть, всего два или три дюйма в высоту, она идеально вписывается в мою кепку рядом с фотографией Макса.

Я ставлю пустую рамку обратно на его стол. Монти молчит.

– Заткнись.

– Я ничего не говорил, – смеется он.

Я засовываю фотографию Миллер под ленту, рядом с фотографией Макса, и провожу большим пальцем по краям.

– Сколько ей на этой фотографии?

– Лет тринадцать, наверное.

– Она выглядит счастливой.

– Миллер и была счастливой. Она была по-настоящему счастливым ребенком, во многом таким же, как и твой.

Монти мягко напоминает, что я все делаю правильно. Это его способ заверить меня, что с Максом все в порядке. Что я хорошо справляюсь со своей работой, как и он. Но сейчас я хорошо делаю свою работу только благодаря девушке на фотографии рядом с моим сыном.

Я снова надеваю кепку и выхожу из его кабинета.

Когда я добираюсь домой, мои руки заняты покупками. В доме пусто и тихо, поэтому, поставив пакеты с покупками на кухонный островок, я направляюсь на задний двор в поисках Макса и Миллер.

Смех моего сына эхом отражается от стекла задней двери, и, открыв ее, я обнаруживаю его в одном подгузнике у столика для игр с водой, он плещется и хлопает в ладоши, переливая воду из одного маленького ведерка в другое, чуть побольше. Миллер сидит на земле и хлопает вместе с ним, подбадривая его, а он обливается водой, что идеально уместно жарким августовским днем.

Поймав мой взгляд, Миллер приветственно взмахивает рукой. Макс прослеживает за ее жестом и с сияющей улыбкой на лице со всех ног бежит в моем направлении, подняв руки над головой.

– А вот и мой мальчик.

– Папа! – визжит он.

Я обхватываю его мокрое тельце и сажаю себе на предплечье. Миллер следует за мной, и когда я целую сына, у меня возникает непреодолимое желание наклониться и поцеловать ее тоже. Это обычный, повседневный момент, который я хочу запечатлеть в своей памяти, потому что именно такие моменты имеют значение.

Но я не целую ее, потому что нежные, непринужденные поцелуи – против ее правил.

Я киваю в сторону дома.

– Пойдем.

– Малакай, – ругается она. – Это неуместно.

Покачав головой, я позволяю ей пройти мимо нас и шлепаю ее по пятой точке.

– Убери подальше свои грязные мыслишки.

Она видит продукты на кухонном столике.

– Тебе помочь их разложить?

Я даю ей секунду, чтобы в них порыться. Она достает муку, сахар, коричневый сахар и молоко. Самый лучший шоколад, который я сумел найти в местной кондитерской. Я купил самый дорогой ванильный экстракт из всех, что были на полке. Я накупил всех фруктов, какие только были в магазине.

– Нана! – кричит Макс, когда она поднимает банановую связку.

– Что ты готовишь? – спрашивает она.

– Не я. Ты.

– Что я готовлю?

– Все, что тебе захочется. – Я беру Макса на руки. В свои почти семнадцать месяцев он начинает прибавлять в весе. – У тебя не было времени что-то приготовить, потому что мы все время были в разъездах, так что сегодня вечером я позабочусь о Максе, а ты приступишь к работе. Я знаю, что у тебя лучше получается готовить, когда ты видишь, как кто-то пробует твои десерты, и оцениваешь их реакцию. Я подумал, может, тебе стоит вернуться к тому, что делает тебя счастливой, и печь для дорогих тебе людей, так что к нам придут несколько ребят из команды. И твой папа тоже. Что бы ты ни приготовила, нам захочется есть.

Она ничего не говорит, просто смотрит на продукты.

– Надеюсь, это то, что нужно.

Нос Миллер приобретает розоватый оттенок, но эта девушка – не из тех, кто плачет.

– Более чем. – Криво улыбаясь, она поворачивается ко мне. – Спасибо, Кай.

– Это меньшее, что я могу сделать после того, как украл тебя на все лето.

Она выглядит слишком мягкой, слишком уязвимой, чтобы я мог сопротивляться, поэтому я нарушаю ее правила, обхватываю ее голову, притягиваю к своей груди и целую в макушку. Макс, сидящий у меня на другой руке, ловит момент и, согнувшись пополам, небрежно тычется губами ей в голову.

Она смеется, поднимает глаза и смотрит на моего очень гордого собой сына.

– Спасибо, Букашечка.