33 · Кай

Сегодня у Миллер день рождения, и все началось именно так, как я и хотел, – с моего лица у нее между ног.

Из-за этой женщины я превратился в чертового придурка. Настолько, что, когда она ушла, чтобы встретиться за завтраком с Монти, я провел все утро на кухне, занимаясь тем, чем обычно занимается она, – пек ей праздничный торт.

Миллер, как правило, говорит людям о своей любви через еду, которую она готовит, поэтому я решил, что раз уж мне не разрешено сказать ей об этом вслух, я покажу ей это так же, как показывает она.

Как я уже сказал, я превратился в чертового придурка.

Но, помимо дня рождения Миллер, это еще и День семьи. Организация «Воинов» открыла часть поля у третьей базовой линии, чтобы семьи и друзья могли пообщаться. Ассортимент блюд граничит с нелепостью, здесь предлагается все, что только можно пожелать. Есть открытый бар, где можно заказать напитки, и фотобудка.

День семьи, как правило, является моим самым нелюбимым днем в календаре. Каждая команда, за которую я играл, проводила его. Немного неловко, когда со мной на встречу никто не приходит, особенно учитывая, что у остальных моих товарищей по команде есть братья, сестры, партнеры и родители. Но до Макса моей единственной семьей оставался Исайя, а у него всегда был собственный сезон. В прошлом году мы играли вместе, а в этом году у нас есть мой сын.

И хотя формально Миллер здесь ради Монти, я знаю, что она здесь и ради меня тоже.

Это мнение укрепилось, когда я припарковал свой пикап и увидел ее впервые с тех пор, как она этим утром встала с моей кровати. По случаю дня рождения она завтракала со своим отцом, а затем появилась здесь в белом джерси[71] «Воинов» в тонкую полоску, с моим именем и номером на спине. Оно расстегнуто и распахнуто, дополняя обтягивающую футболку и обрезанные джинсовые шорты, которые всячески подчеркивают ее полные бедра.

Но как бы хорошо она ни выглядела, настроение у нее после вчерашней фотосессии паршивое, и я не совсем понимаю почему.

Обходя стол с высокой столешницей, за которым она стоит, я провожу ладонью по ее пояснице.

– Не хочешь вместе со мной познакомить Макса с родителями Трэва? Они хотели бы с ним познакомиться.

Миллер отрицательно качает головой, поднося к губам свой коктейль.

– Почему нет?

– Потому что было бы странно, если бы няня Макса стояла рядом, когда ты знакомишь своего сына с родителями своих товарищей по команде.

Резко повернув голову, я смотрю на нее, но она смотрит прямо перед собой, на дальнюю часть поля.

На улице так красиво, в Чикаго это золотое время. Небо окрашено во все оттенки оранжевого и желтого, а поле залито теплым сиянием. Но женщина рядом со мной сегодня вечером – ледяная, что совершенно не соответствует тому яркому свету, который этим летом она принесла в мою жизнь.

– Ты не просто няня, и ты, черт возьми, это знаешь, – напоминаю я ей строгим шепотом. – Проклятие, что с тобой сегодня происходит?

Она небрежно пожимает плечами и делает еще один глоток своего напитка, откидывая волосы за плечи.

Я наклоняюсь к ее уху и тихо говорю.

– Перекинь волосы через плечо еще раз, ладно? Это вызывает у меня воспоминания о гораздо более счастливой Миллер с моим членом во рту.

На ее губах наконец-то появляется едва заметная, сдержанная улыбка.

– Господи Иисусе, – усмехаюсь я. – Так вот что заставляет тебя улыбаться? Мне что, выбить из тебя это настроение или как?

– Возможно.

Я нахожу Макса, идущего с Исайей по полю, прежде чем мое внимание возвращается к девушке рядом со мной. Она подносит к губам напиток, но я выхватываю его у нее из рук и допиваю сам.

– Эй!

– Ты сегодня ведешь себя как девчонка.

Я глотаю ее коктейль и ставлю бокал обратно на стол.

Она усмехается.

– Я просто лучик гребаного солнца.

– У тебя такое отношение ко мне после вчерашней фотосессии, и ты не хочешь объяснить почему.

Она продолжает хранить молчание. Обычно мы ничего не скрываем друг от друга, кроме того, что я на самом деле чувствую по отношению к ней, поэтому незнание того, что происходит в ее красивой и вместе с тем такой разочаровывающей меня головке, действует мне на нервы.

У нас осталась всего одна ночь вдвоем, и если это ее способ дистанцироваться в процессе подготовки к отъезду, я буду в бешенстве. Это она уезжает. Это она хотела оставаться отстраненной. Если кто-то и должен морально готовиться к ее отъезду, так это я.

Я сам нарушил свое правило не заниматься с ней сексом, хотя и знал, что влюблюсь быстро и сильно, если позволю себе еще одну связь с ней, и именно это и произошло.

Один из менеджеров по экипировке издалека привлекает мое внимание, положив рядом с домашней базой две перчатки и мяч. Он слегка кивает мне в знак подтверждения, прежде чем присоединиться к празднеству.

– Пойдем со мной.

– Зачем?

– Перестань так раздражаться и пойдем со мной.

Переплетая свои пальцы с пальцами Миллер, я тяну ее за собой. По пути к домашней базе мы проходим мимо персонала и их семей, и я просто улыбаюсь и киваю в знак приветствия, как будто тащить за собой дочь тренера – для меня обычное дело.

– Я могу раздражаться, когда захочу. Сегодня мой день рождения. – Миллер останавливается. – Подожди. Мы не можем пойти на поле.

– Я уже говорил с нашим работником. Сегодня вечером они собираются убрать поле, так что все в порядке.

– В чем дело?

Я беру две перчатки и протягиваю ей перчатку питчера.

Ее скептический взгляд перемещается с протянутой перчатки обратно на мое лицо.

– Я хочу посмотреть, как ты подаешь, мисс Всеамериканский питчер.

Она быстро качает головой.

– Я давно этого не делала.

– Ничего страшного. На этот счет не беспокойся.

– У меня хорошо не получится.

Я заметил в ней эту черту. Ей сложно не быть лучшей. Это странное противоречие для девушки, которая живет одинокой и беззаботной жизнью, переезжая из города в город. Но когда она ставит перед собой цель, у нее появляется врожденная потребность стать лучшей, чтобы ее достичь. Лучший американский питчер. Лауреат премии Джеймса Бирда. Как будто титулы означают, что она чего-то достигла, а не просто делает это для удовольствия.

– Миллс, мне все равно, хорошо получится или нет. Я просто хочу, чтобы ты повеселилась со мной, пока у меня еще есть ты.

Она нерешительно берет перчатку.

– Сыграем, – говорю я. – Если у тебя будет страйк, я перестану спрашивать, в чем дело. Если у тебя будет уок[72], ты начнешь говорить.

Уголки ее губ слегка приподнимаются. Я бросаю ей софтбол и напутственно шлепаю рукой в перчатке по пятой точке, отправляя ее на площадку для подачи.

Она отходит примерно на сорок футов от меня, это не совсем полное расстояние от горки до домашней базы, но больше соответствует расстоянию, к которому она привыкла, когда играла в софтбол.

– Можно мне размяться? – спрашивает она.

Я посмеиваюсь, приседая за домашней площадкой. Какой дух соперничества!

– Да, детка, можешь размяться.

Миллер заправляет слишком длинные рукава майки в бретельки лифчика у себя на плечах и упирается ногами в грунт, примериваясь.

Я привык быть на ее месте, но она чертовски хорошо смотрится на этом поле, особенно когда носит мою фамилию.

Надев перчатку на левую руку и зажав в ней мяч, она один раз отрабатывает приемы, прежде чем полностью выйти на первую подачу. Перчатка громко шлепает ее по бедру, но не так громко, как звук, который издает мяч, ударяясь о мою ладонь в перчатке и пролетая прямо над домашней базой.

Что ж, черт возьми, это была отличная подача.

– Думаю, я готова, – говорит она, открывая свою перчатку, чтобы я мог бросить мяч обратно.

– Да, ничего особенного, Миллс. Я так и думал, что ты заржавела.

Она просто расправляет плечи и ловит мяч, снова занимая позицию для подачи, одержимая желанием убедиться, что ей не придется объяснять мне, что с ней не так.

Примерно через десять минут счет становится три – два. Подачи, которые ее отец называл «мячами», а не «страйками», едва ли выходили за пределы базы, и если бы с нами играл настоящий отбивающий, он бы ни за что на свете не замахнулся.

Мне не стыдно признаться, что я возбуждаюсь, наблюдая за своей девушкой, которая соревнуется со мной. Она так хорошо выглядит на фоне пустого стадиона за ее спиной, заходящего вдалеке солнца и капелек пота, выступившего у нее на лбу. Я хочу слизать их с нее, но проблема в том, что я сижу на корточках за домашней базой с сумасшедшей эрекцией, а несколько моих товарищей по команде собрались на нас посмотреть.

Они действительно портят настроение, но в то же время это – летний вечер на моем родном поле. Со мной мой сын, моя девушка и мой брат, а также Монти и все остальные ребята из моей команды. Вся моя семья здесь, а завтра все изменится. Итак, я постараюсь насладиться всем этим, пока еще могу.

– Полный счет, Милли, – говорит Монти, когда я снова бросаю мяч в ее сторону.

– Последний удар – это страйк, – кричит она.

– Тебе нужны очки, старина.

Монти посмеивается у меня за спиной, изображая судью. Он судит гораздо жестче, чем, вероятно, судил бы, если бы это был кто-то другой, а не его собственная дочь.

Миллер упирается пальцами ног в землю, меняя позу. Она отводит локоть назад, одновременно покачиваясь на пятках, прежде чем проделать полный круг, взмахивая рукой. Ее движения такие плавные, такие отработанные, хотя она не делала этого уже много лет, но я знаю, что такое мышечная память. Когда подача так глубоко въедается в твое тело.

Неоновый мяч взлетает, ударяясь о мою ладонь, когда я его ловлю. Он близко, прямо на краю базы, поэтому я держу перчатку закрытой именно там, где поймал его, ожидая вердикта Монти.

Я бы назвал это страйком, и не только потому, что в противном случае я рискую сегодня вечером остаться без секса, но и потому, что это была отличная подача.

– Мяч, – заявляет он.

– Это уок.

– Чушь собачья!

– Побежали!

Я ликую, торжествующе вскидывая над головой руки, и продолжаю стоять, с издевательской ухмылкой глядя прямо на Миллер, которая замирает, не веря своим глазам.

Монти поддразнивающе смеется, и становится очевидным, насколько сильно он привил своей дочери дух соперничества и трудовую этику.

– Папа, последние два вердикта были ужасными.

Исайя держит Макса за руку.

– Убийца Миллер! Горячая няня, у тебя чертовски сильная рука.

Бросаясь к Миллер, я перекидываю ее тело через плечо, как мешок с песком. Мчусь к первой базе, обыгрывая базы так, словно только что выиграл турнир «Большого шлема»: одна рука прижата к ее бедру, другая сжата в кулак.

– Отпусти меня, Родез. Ты ни разу за всю свою карьеру не обыгрывал базы. Перестань выкаблучиваться, будто ты знаешь, что делаешь.

Я не могу удержаться от смеха. Миллер – злючка, склонная к соперничеству.

– Прогуляемся? – поддразниваю я. – Типа круга позора, Миллс.

– Я тебя ненавижу. Судья был у тебя в кармане!

Посмеиваясь, я продолжаю свой уок к домашней базе.

– Боже, я так люблю выигрывать.

– Отпусти меня! – Миллер шлепает меня пониже спины. – Господи. Я и забыла, какая у тебя твердая задница.

– Как, черт возьми, ты могла об этом забыть? У меня там со вчерашнего вечера следы от твоих ногтей.

Это, наконец, вызывает у нее искренний смех.

– Отвратительно. – Исайя закрывает Максу уши, разворачивая его к семьям и друзьям команды. – Идем, Максик. Миллер и твой отец невероятно счастливы. Нам, одиноким мужчинам, не стоит это слушать.

У домашней базы все еще слишком много народа, и, прежде чем поставить Миллер на ноги, я отношу ее на питчерскую горку, чтобы немного побыть наедине. На ее лице снова эта слишком широкая улыбка, но похоже, моя Миллер возвращается после целого дня хандры.

Когда она вернется к работе шесть дней в неделю по двенадцать часов, я хочу, чтобы она помнила об этом. Каково это – быть окруженной людьми, которые любят ее и которых она тоже любит. Что жизнь – это гораздо больше, чем деньги, которые ты зарабатываешь, или статус твоей работы. Жизнь – это погоня за радостью.

Но затем улыбка Миллер исчезает, и она прижимается к моей груди.

– Я ненавидела все, что было связано с этой вчерашней фотосессией, – наконец признается она. – Ненавидела снова надевать этот халат и слышать, как меня называют шеф-поваром. Я должна быть взволнована. Моя карьера стремительно развивается, и я думала, что это будет похоже на мечту. Мою мечту.

Я не знаю, что мне следует сказать, когда она говорит такие вещи. Согласен ли я? Не согласен? Я просто хочу, чтобы она была счастлива, и до вчерашнего вечера я думал, что это даст ей ее карьера.

– Если это не было похоже на мечту, тогда на что же это было похоже?

Она поднимает на меня взгляд, положив подбородок мне на грудь.

– На ночной кошмар. – Я убираю волосы с ее лица, прося продолжить. – Со вчерашнего дня у меня плохое настроение, потому что я не ожидала, что это будет так, и это меня злит. Я зла, потому что то, ради чего я так усердно работала, не приносит ни малейшего удовлетворения. Я злюсь на то, что время работает против нас и завтра я должна уехать. – Она закрывает лицо руками, качая головой. – Я должна быть взволнована тем, что меня ждет, но это не так. И независимо от того, что я чувствую по этому поводу, я должна ехать. Слишком много людей рассчитывают на то, что я вернусь к работе, и, как видишь, я чертовски из-за этого расстроена.

Я отнимаю ее руки от ее лица и провожу по ним ладонями.

– Миллер…

Она опускает взгляд.

Какая-то часть меня требует прислушаться к тому, что она говорит, вселить в меня надежду, но я знаю, что эти чувства исчезнут, как только она вернется к своей обычной жизни. Это просто последний вечер ее отпуска.

И последняя ночь, когда я могу предаться этой мечте.

– Прости. Я в порядке. Просто отвлеклась на минутку. – Она делает глубокий вдох, собираясь с духом, и тут ее взгляд падает на Макса, стоящего в отдалении с моим братом. – Знаешь, иногда я смотрю на него и начинаю необъяснимо злиться на тебя, потому что до меня ты был с другой женщиной. У тебя тогда хватило наглости не думать обо мне, понимаешь?

У меня вырывается смешок. Миллер, как обычно, юмором снимает эмоциональное напряжение, и на ее губах появляется лукавая улыбка. Именно такая, какая и должна быть.

Я обнимаю ее за плечи и целую в макушку.

– Ты самая ревнивая женщина, которую я когда-либо встречал. Ты это знаешь?

Она запрокидывает голову.

– Ты встречал других женщин?

– Детка, ты, как всегда, очаровательна.

– Прости, что я сегодня так себя вела.

– Все в порядке, Миллс. – Я быстро целую ее. – Ты же знаешь, я ценю все твои недостатки.

– Вот черт. Я и не подозревала, что у меня они есть.

– М-м-м! – напевает Макс, пытаясь произнести имя Миллер, и устремляется в нашем направлении. Маленькие ножки работают изо всех сил, чтобы сократить расстояние. – М-м-м.

Я очень надеялся, что она услышит, как он произнесет ее имя, прежде чем уедет завтра, но увы.

– А вот и мой любимый парень, – говорит она, наклоняясь, чтобы взять его на руки. – Ты голоден? Я проголодалась. Пойдем поищем что-нибудь перекусить.

С моим именем на спине и моим сыном на руках Миллер стоит в центре поля и кажется моей.

Она должна быть моей. Нашей.

– Ты идешь? – спрашивает она меня через плечо.

– Вы двое, идите вперед. Мне нужно поговорить с твоим отцом.

– Хорошо. Скоро увидимся.

Она отступает от меня на шаг, но я просовываю палец в петлю ее ремня и притягиваю ее к себе.

Вытянув шею, я целую ее прямо посреди поля, у всех на глазах, потому что это не просто интрижка. В нашей ситуации нет никакой отстраненности. Она для меня все, и я, черт возьми, не знаю, как с этим справиться.

Монти стоит, облокотившись на перила скамейки запасных, и беседует с человеком, которого я меньше всего ожидал увидеть на нашем семейном дне, учитывая, что он тренер третьей базы «Атланты».

– Привет, Эйс, – говорит Монти, кивая в сторону стоящего рядом мужчины. – Ты знаком с Брайаном Гулдом, верно? Он входит в тренерский штаб «Атланты».

– Да. – Я нерешительно протягиваю руку, все еще не совсем понимая, почему здесь находится представитель команды, с которой мы играли вчера. – Рад встрече.

– И я. – У него крепкое рукопожатие. – У тебя чертовски сильная рука.

– Мы с Брайаном были товарищами по команде на протяжении всей моей карьеры, – объясняет Монти. – Вот стоим, вспоминаем старые добрые деньки.

Что ж, теперь все понятно.

– Все равно, это такой позор, – качает головой Брайан. – Зря ты уволился. У тебя был такой большой потенциал, а ты от всего отказался.

– Совсем не зря, – поправляет Монти. – Миллер здесь, так что я наконец познакомлю вас сегодня вечером.

– Монти, мы можем поговорить? – перебиваю я.

– Все в порядке?

– Да, но нам нужно поговорить.

Монти кивает Брайану, и это простое движение заставляет его уйти, оставляя нас наедине. Я облокачиваюсь на перила рядом с ним, и мы оба смотрим на поле.

– Ты просил меня прийти, если у меня когда-нибудь возникнет желание уговорить Миллер остаться, – начинаю я. – И хотя да, мне хочется умолять ее остаться, я не собираюсь этого делать. Мы оба знаем, что она не может, и я не хочу, чтобы она чувствовала себя обязанной мне или Максу, но я собираюсь сказать ей, что у нас она всегда будет дома, и я просто хотел, чтобы ты знал, прежде чем я ей это скажу.

Монти молчит и просто кивает, сосредоточенно глядя прямо перед собой.

– Я имею в виду, если ты не против.

С тех пор как мне исполнилось пятнадцать, в моей жизни не было отца. Монти стал мне не только близким другом, но и советчиком, когда у меня возникали трудности. И хотя речь идет о его дочери, он мне нужен.

– Ты не собираешься попросить ее остаться, потому что не хочешь, чтобы она чувствовала себя обязанной, или потому что боишься, что она откажет, если ты это сделаешь? – наконец спрашивает он.

Ну… черт. Конечно, здесь всплывают кое-какие внутренние страхи. Каждый хочет быть желанным, и да, я боюсь поставить себя в положение, когда мне придется просить кого-то хотеть меня, когда я привык к тому, что люди уходят.

Я больше не прошу – о помощи, о том, чтобы кто-нибудь остался. Я просто делаю все сам.

Но надежда на то, что мне не придется справляться со всем в одиночку, что Миллер действительно захочет быть со мной, почти перевешивает страх.

– Я не хочу, чтобы она потратила на меня всю свою жизнь лишь для того, чтобы понять, что я не стою того, чтобы оставаться со мной рядом.

Монти поворачивает голову в мою сторону, но я не отрываю взгляда от поля.

– Значит, ты совсем ее не знаешь, если не видишь, как она смотрит на тебя. Словно ты – лучшее, что могло с ней случиться за двадцать шесть лет ее жизни.

Это привлекает мое внимание.

– Возможно, так оно и есть, – продолжает он. – После меня, конечно.

Он снимает эмоциональное напряжение шуткой, как это обычно делает его дочь.

– Я скажу по собственному опыту. Она не чувствует себя обязанной твоему сыну, так что не позволяй этой мысли прийти тебе в голову. Она любит его так же, как я люблю ее.

Мы видим, как они вдвоем медленно продвигаются вдоль стола с едой. Миллер дает Максу кусочек сыра, затем доедает вторую половинку сама, прежде чем перейти к следующему блюду и сделать то же самое.

Она действительно его любит. И он любит ее.

– Она мне не родная, но она – моя девочка, – говорит стоящий рядом со мной Монти. – И она смотрит на твоего сына, который ей не родной, так же, как я смотрю на нее. Я наблюдал за этим все лето. Видел, как она влюблялась в двух людей одновременно, и это напомнило мне меня самого, когда я встретил ее и ее мать. Она не сможет просто так уехать, независимо от того, попросишь ты или нет. – Монти наконец смотрит в мою сторону, глаза его полны непролитых слез. – Я знаю, что не смог бы.

– Черт, Монти. – Я тру глаза, загоняя внутрь эмоции. – Что за чертовщина?

Он смеется, но как-то сдавленно.

– Я просил тебя прийти ко мне первым не потому, что считал, что ты недостоин просить об этом мою дочь. Я просил потому, что беспокоился о тебе. У Миллер есть острая потребность быть лучшей в том, что она делает, даже если ей не так уж сильно это нравится, и я хотел поговорить с тобой об этом, прежде чем ты рискнешь своим сердцем. Кай, она может и не остаться, но могу пообещать, что если она уедет, то не из-за тебя. Ты должен это понять.

Я глубоко выдыхаю.

– Я заметил это в ней, ее стремление быть лучшей. Как будто она находит свою значимость в оценках и достижениях.

– Да, – говорит он. – Она когда-нибудь рассказывала тебе причину?

– Не совсем, но у меня такое чувство, что это связано с тем, как вы двое стали семьей. Я думаю, что в этом есть какое-то остаточное чувство вины. Как будто она чувствует себя виноватой в том, что лишила тебя той жизни, которой ты жил до того, как умерла ее мама.

Монти кивает, но не смотрит на меня, а не отрывает взгляд от поля. Он прочищает горло.

– Да, у меня было предчувствие, что именно это и происходит. Мы говорили об этом, но я не думаю, что она когда-либо по-настоящему понимала, что в нашей ситуации не было никаких жертв.

Снова найдя Макса и Миллер, я вижу, как мой сын лежит у нее на плече и осторожно водит пальчиками по ее татуировкам.

– Ты ее любишь? – спрашивает Монти.

– Люблю. Очень сильно.

– Она может разбить тебе сердце.

– Я все равно буду любить ее.

– Знаю, что ты будешь ее любить.

– Я имею в виду, – я пожимаю плечами, – временами кажется, что она не для меня.

– Ты так считаешь? Что тебе наговорила эта девчонка? Кто, черт возьми, ее растил?

Мы начинаем смеяться, эмоциональное напряжение спадает, мы вместе наблюдаем за моим сыном и его дочерью.

Монти удовлетворенно вздыхает.

– Просто знай, что я полюбил ее первым.

Я киваю.

– И я всегда буду ее любить.

Слева от меня Кеннеди вприпрыжку поднимается по лестнице в дагаут, а за ней по пятам следует не кто иной, как Дин Картрайт. Я бы мгновенно насторожился, если бы любой из команды соперника прошел через наш дагаут, но Дин? Все мои чувства обостряются.

Мне не нравится этот парень, но лично мне он никогда ничего плохого не делал. Однако он нападал на моего брата в течение многих лет, пока мы росли, и после смерти нашей матери я сделал все, что мог, чтобы защитить Исайю.

Дин учился в конкурирующей средней школе и спал с любой девушкой, с которой, как он узнавал, встречался мой брат. Это сформировало у Исайи настоящий комплекс, когда дело касалось отношений, ведь у него никогда не было преданной партнерши, которая бы ему не изменяла. Дин постоянно подставлял его на поле, и, хотя мой брат предпочитает делать вид, что это его не задевает, правда в том, что Исайя по натуре чувствительный человек.

Поэтому я потратил годы, чтобы держать Дина подальше от него, если только мы не играем против «Атланты», как в эти выходные. Любой, кто создает проблемы моему брату, автоматически становится проблемой и для меня.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я, отрываясь от ограждения скамейки запасных.

Дин с самой раздражающей ухмылкой поворачивается ко мне.

– Игра завтра, Картрайт, – подходит к нам Трэвис. – Тебе здесь не рады.

– Да, это так, – говорит Кеннеди.

– Что с вами, ребята? Сегодня День семьи.

– Точно, – восклицает Исайя. – Его здесь быть не должно.

Дин поворачивается к моему брату, и его раздражающая ухмылка превращается в оскал Чеширского Кота. Понимающий и напыщенный. Он шагает к Кеннеди, отчего брат краснеет.

Исайя делает быстрый плавный шаг в их сторону, но я перехватываю его, кладу руки ему на грудь, чтобы удержать на расстоянии.

– Отвали от нее, – шипит он через мое плечо.

Кеннеди щурится в замешательстве.

– Почему ты так себя ведешь?

– Да, Исайя. – Дин кладет руку на плечо Кеннеди. – Почему ты так себя ведешь?

– Убери от нее свои грязные лапы, или, клянусь богом…

– Перестань вести себя как сумасшедший пещерный человек, – отчитывает Исайю Кеннеди. – Ему можно здесь находиться. Дин мой сводный брат. Остынь.

Клянусь, при этих словах весь стадион замолкает. Мой брат застывает, и я встречаюсь глазами с подходящей к нам Миллер.

– Сводный брат? – спрашивает она. – Значит, твоя сестра…

– Да, – соглашается Дин. – Моя сестра – бессердечная сучка. Я из команды Кеннеди, так что на этот счет можешь не волноваться.

Губы Миллер расплываются в улыбке, и я не совсем понимаю, что все это значит, но уверен, что позже она мне все расскажет.

– Кенни, – просит Исайя. – Пожалуйста, скажи мне, что это какая-то дурацкая шутка.

– Какой ты драматичный. Это не шутка. Папа Дина и моя мама поженились, когда мы учились в старших классах. Так что будь паинькой. Сегодня День семьи.

– Да, Исайя. – Дин подмигивает моему брату. – Веди себя хорошо. Сегодня День семьи.